Логин:
Пароль:
 
 
 

ВСЕ МЫ РОДОМ ИЗ ДЕТСТВА...

- 01.06.2009

Конкурс посвящен Международному дню защиты Детей.

 

"ПОЭЗИЯ"

 

1 место - Колыбельная (Александр Сталин)

 

Замолчит в углу сверчок
Дзинь…и лопнула струна…
А в прихожей на крючок
Плащ повесит тишина…
В тёплой норке дремлет мышь
Тень уснула на стене,
В колыбели спит малыш
Улыбается во сне…

Притаился за трубой,
Юный завтрашний рассвет…
Бородатый домовой
Зажигает в сказке свет…
Баю-баю, за окном
Этой сказки сын и дочь,
Бродит ласковая ночь
За руку с чудесным сном…

Освещает светлячок
Путникам дорогу в дом,
Свой волшебный сундучок
Открывает добрый гном…
Правит лунную ладью
Месяц, взявши в руки шест,
Радость светлую свою
Ангел божий льёт с небес…

В колыбели спит малыш,
Улыбается во сне…
В тёплой норке дремлет мышь,
Тень уснула на стене…

 

http://stihiya.org/rysskii/

 

2 место - День защиты детей (Алексей Баскаков)

 

Взорвалось лето Сталинградской битвой...
На хуторе, далеком от боев,
Прикрытом артиллерией зенитной,
В садах совсем не стало соловьев.

Когда в дома германец начал целить,
То по совету опытных солдат,
На огородах бабы рыли щели,*
И при налетах прятались туда.

Прикрыв детей своим дрожащим телом,
Хватая воздух пересохшим ртом,
Они нас защищали неумело…
А праздник этот выдуман потОм.



* Щель - узкое углубление в земле,
служившее укрытием от взрывной волны и
осколков авиабомб и снарядов.

 

http://stihiya.org/abaskakov/

 

3 место - Дочки-матери (Дина Немировская)

 

Запестрели кукольные платьица
В уголке двора на тротуаре –
Девочки играют в дочки-матери,
Позабыв про тоненький букварик.

Их игра наивна и доверчива.
Нос у куклы перепачкан сажей –
И склонились худенькие плечики
Над уснувшей «дочкою» Наташей.

Вот бы знать, что с ними дальше сбудется.
Лишь бы время не дало отсрочек –
И покатят девочки по улицам
Настоящих дочек и сыночков,

Позабыв про кукол этих нынешних,
Что от детства доброго остались.
Только б это небо было синее,
Лишь бы солнце так же улыбалось!

А пока в коротеньких халатиках,
Позабыв про школу и букварик,
Девочки играют в дочки-матери
В уголке двора на тротуаре…

http://stihiya.org/predannaya/

 

"ПРОЗА"

 

1 место - У памяти нет провожатых, или Солдатик любви (Олег Павловский)

 

посвящается художнику Борису Соколову


Я помню себя лет с четырех. Бабушка читала мне вслух, а я лежал под одеялом боясь заснуть. Через полгода я сам научился читать – не зря дед купил мне букварь. Сначала алфавит, потом – то ли Маша с кашей, то ли сорока с воровкой, но все произошло как-то очень быстро.

Бабушка читала мне «Тимура и его команду», потом «Робинзона Крузо». Слушая, я выучил их почти наизусть и потом начал читать уже самостоятельно. У меня и сейчас перед глазами замечательное издание Даниэля Дефо с чудными иллюстрациями Доре. Книжка была толстая и очень красивая, а текст в переводе Чуковского для детей – да нет, текст как текст, но удивительно легкий и красивый как экзотический цветок. Наверно уже тогда я научился мечтать.

Можно подумать, мечтать не обязательно учиться! Ерунда, если возможно уметь или не уметь мечтать, то и учиться, вероятно, тоже бывает необходимо. И не придется тратить на это слишком много времени – нужно, чтобы однажды кто-нибудь научил.
Не прошло и полгода, а я уже скользил по полу на маленьком плюшевом коврике с половой щеткой в руках. Перевернутая раскладушка являла собой шалаш, коврик понятное дело – плот, швабра – весло. Были в шалаше и припасы – хлеб и сахар, и игрушечное ружье. Ну, а я был настоящим Робинзоном! Пусть думают, будто это фантазия. Уж кто-кто, а я-то понимал – это была мечта! Только объяснить, конечно, еще не смог бы.

Надо сказать город, не самый большой, но замечательный – это приветливая улыбка судьбы маленькому человеку, который только начинает жить. Мы жили в Курске. Не знаю, во что превратили его индустрия и более позднее хрущевское строительство, думаю во что-то, да превратили. Но в середине 50-х это был сказочный город. В нем легко и непринужденно уживались деревянные постройки, глиняные улицы и центральная Советская улица с трамваями и каменными домами. Аллея серебристых тополей на улице Микояна, и широкая площадь с Первомайским садом, великолепным кинотеатром «Октябрь» (бывшим кафедральным собором), редкой красоты краеведческим музеем, планетарием и пологим разбегом проездов. Было и величественное, классицистичное здание облисполкома, и кипящая, бурлящая, но на редкость уютная улица со старыми домами у кинотеатра «Комсомолец». Дома, вероятно, строились еще до исторического материализма. Но самым удивительным был рынок на Барнышовке. Это был истинно русский рынок.

Курск – город яблоневых садов. Соловьев почему-то было недостаточно. Помню, как все соседи собирались во дворе вечером, если прилетал соловей. А вот курские яблоки забыть невозможно. Надменный краснополосый штрефель, душистая антоновка, прозрачный до косточек, взрывающийся, сахарный белый налив… сто сортов, не меньше!

Дед служил в ближайшем гарнизоне, его еще не доконал маленький осколок большой войны, навсегда застрявший у него под сердцем. Он был замполитом батальона и видимо хорошим офицером. Иногда после учений он приезжал домой на военном грузовике вместе с солдатами, и я получал подарки. Что это были за подарки! Отличная рогатка и целая коробка желудей – боеприпасы! Два большущих жука-оленя с длинными кусачими рогами-клешнями! И целый вещмешок лесных орехов. Солдаты своего командира наверно очень любили. Ну, а я познакомился с солдатами еще до того, как понял, что на свете существует еще и война.

А с бабушкой мы ходили на базар. Рынок на Барнышовке не скажешь, чтобы большой. Дело в том, что это я был маленький, поэтому рынок казался мне очень-очень большим. В огромной железной бочке с водопроводной трубой мыли овощи и всякую зелень. Из этой же бочки небритые и пропахшие табаком мужики поили своих лошадей под крики голенастых горластых баб и старух. Мужики от них только отмахивались, пока я как зачарованный разглядывал лошадей. Лошадей я совсем не боялся и очень любил. А зимой еще затемно к нам приезжала молочница на лошади, запряженной в деревенские розвальные сани. Она привозила в теплых крынках топленое молоко, и сметану, и завернутый в чистую марлю творог. Город непостижимым образом переплетался с деревней. Многие держали на подворьях коров и поросят, а в двух сотнях метров уже звенели трамваи. Чуть подальше и лошади у людей были, безо всякого там «хрущевского волюнтаризма». Это было до ХХ съезда, и жили тогда по сталински, в труде и честности. Странно, я что-то не припоминаю замученных непосильной работой людей, как не помню людей озлобленных, пьющих, опустившихся. Ведь это были герои огнем отгоревшей и отгоревавшей Войны.

Отношения были самые простые. К нам приходила мыть полы домработница тетя Даша. Полы были белые, некрашеные, их надо было мыть щелоком, он назывался «фоспор», и тереть веником. Вместе с бабушкой они мыли пол, потом вместе обедали, а после пили чай. Бабушка называла домработницу Дашей, а Даша бабушку – Машей. Я не знал, что такое домработница, она у нас была вроде родственницы. Еще одна родственница – тетя Шура, прачка. Она приходила стирать белье для всего дома. Белье кипятили на кухонной плите в больших цинковых баках, а после колотили и стирали в корыте на волнистых как море стиральных досках, трещали дрова в плите, на кухне было темно и густо от пара. Потом Шура гладила белье, когда электрическим, а когда и угольным утюгом, черным и страшным как паровоз.

… от вздоха первого, до первой полутьмы Вселенная легко твои ласкала взоры домашней утварью и далью иллюзорной, деревьев шелестом, нашествием травы… за лопнувшим пузыриком воздушным – ты крался, ты спешил слепой и малодушный в мир неизведанных забот и кутерьмы… казавшийся и радужным, и ярким – рождением, рождественским подарком, воскресным днем нетронутой зимы!

Зимы были морозные и ледяные, но зато летом я искал клад. Больше всего мне нравилась земля на огороде среди грядок стройного лука, нежной морковки и свеклы с лиловой ботвой…

…в стране голов капустных, грядок
лопаткой маленькой искал
три дня и воскресенье к ряду,
за что и выпорот… пока
на Пасху загорались свечи,
казалось – мир хорош и вечен,
и нет опасней – петуха!

С нами жил Тарзан, белая с рыжим дворняга, отважный и добрый пес – он даже позволял мне забираться к нему в конуру.

…а мир – торжественный как Замок –
на кухне зрело торжество –
бросался в сад, дружил с Тарзаном,
пока собачники его…
пока в загаженной попоне
не унесли – смотрел без сил
через забор, где ходят кони
и продается керосин.

Нехорошие гицели застрелили Тарзана, разумеется, случайно – на нем был ошейник и по не писаным законам того времени он не мог считаться бродячим псом. И подвела его шерсть густая и плотная как у белого медведя. Ошейника они и не заметили…

Мы покупали керосин прямо на улице у керосинщика. Керосинщик приезжал на упряжной повозке и долго стучал по бочке железным прутом, пока отовсюду не собирались люди с бидонами и канистрами, тогда начиналась торговля. Взрослые, женщины и старики, и дети со своими маленькими бидончиками. Нечего и говорить, что и у меня был свой маленький бидончик. А мужчины были заняты работой.

Меня как-то незаметно приучали к труду, и это было для меня радостно – мне доверяли. Я ходил за хлебом, гордо зажав в руке широкий бумажный рубль. Хлеб стоил рубль за килограмм, его резали большим ножом и обязательно давали мне довесок, теплый и вкусный, который я съедал по дороге домой. Я любил черный хлеб, его пекли из ржаной муки, а не из всякой дряни. Магазина, по сути, и не было – было окошко в белой каменной стене и пару ступенек перед ним. Я едва мог заглянуть через прилавок, чтобы посмотреть, как взвешивают хлеб. Мне было четыре года, и дорога домой, добрая сотня шагов, казалась мне весьма серьезным и ответственным путешествием.

Воду мы брали на улице из чугунной колонки. Зимой колонка обрастала прозрачным льдом. Те, кто жил чуть поодаль приходили с ведрами и коромыслами, моя бабушка с одним ведром – она несла ведро, я держался за ручку – в общем, «помогал». Воду можно было пить некипяченой. На «большой кухне» был водопроводный кран, но им пользовались хозяева. Это была их кухня, а у нас своя, маленькая, с никелированным умывальником и керосинкой. Как ни странно, нам всего этого хватало. Иногда вечерами бабушка делала абажур. Кстати сказать, она была замечательной портнихой, заказов и учениц у нее было много и, конечно, она умела делать абажуры, красивые, шелковые, оранжевые. Такие абажуры были во многих домах, промышленность народ тогда не баловала. Абажуры висели над столами как оранжевые цветы в далеко не экзотических квартирах и комнатах. Другого освещения, как правило, не было, абажуры наклоняли, и они прогорали как цветы изъеденные вредителями, и их делали снова. Я всегда любил смотреть, как бабушка обтягивает новый абажур, большая она была мастерица.

Наш дом заслуживал пристального внимания, потому что это был очень человеческий дом полный давно забытых историй и тайн. Минула середина века, а дом строили, когда призрак коммунизма еще только бродил по Европе. Парадный вход был закрыт и ступени его стали удобной скамейкой, вытертой и отшлифованной как рукоятка плотницкого топора. Все ходили через кухню, берегли тепло.

В сенях, через небольшие отверстия в дощатых стенах наискосок пробивались лучи солнца острые как клинки, это после того как в соседнем саду упала немецкая бомба и осколки насквозь пробили стены – жутко и красиво.

На чердак мне лазить вообще-то не разрешалось, я еще не мог самостоятельно спуститься по высокой приставной лестнице и моим экскурсоводом был четырнадцатилетний Генка. Под лестницей он каждый год строил травяной шалаш, просторный шалаш, не то, что моя раскладушка. Мы подолгу лежали в его шалаше, где Генка потихоньку от матери курил. А на чердак мы лазили, чтобы гонять голубей, на крыше Генка построил голубятню. Еще у него был длинный шест с красной тряпкой на конце, он дико свистел и размахивал шестом, чтобы голуби не садились, Иногда голуби парами уходили в синее небо и как бы застывали на высоте, трепеща крыльями и сверкая на солнце как два маленьких белых факела...

...Свет падал из духового окна косыми струями серебряной пыли. На чердаке царил полумрак, а напротив окна, в подобающем обстановке величии стоял большой зеленый сундук весь в перекрестиях жестяных полос, с добротными оковами ручек и замков. Я так и не узнал, что хранилось в этом сундуке. Конечно же, не доспехи и лоцманские карты, или иные какие сокровища. Отважься я его открыть, возможно, был бы разочарован. В таком сундуке не имели права находиться вещи интересные не более чем простой табурет.

Я уже имел некоторое представление о драгоценностях. У моей сорокашестилетней бабушки была коробочка с разной бижутерией, большей частью из оккупированной нашими войсками Германии, но было и два почти драгоценных камня, аметист и аквамарин, довольно крупные, но мало чего стоящие в те времена. Аметист через много лет оправили в золото, но перстнем уже неинтересно было бы поиграть.

Веранда утопала в зелени дикого древовидного винограда, который сковал дубовые стойки кровли толстыми скрученными ветвями, цепкими щупальцами, канатами и снастями насквозь продуваемого ветром корабля. Я карабкался на веранду, цепляясь за их напряженную плоть. Золотой ветерок бодрил меня, а запах цветов опьянял.

Хозяйка торговала цветами, вся веранда была заставлена ведрами с георгинами и пионами летом, с астрами и хризантемами в сезон дождей. Цветы росли повсюду, рвать их, разумеется, не разрешалось. Хозяйка была старой и расчетливой немкой с трясущейся головой по фамилии Шу. Так, кстати, звали клоунов и акробатов из приезжавшего каждый год летнего цирка шапито.

…я помню дом, где страсть полуденной казалась – от жары нет спасу, ни смех, ни бряцанье иудиных монет не предвещали Пасху. Я рос в саду, где листья плавали в рассоле полыханья летнего. Вода на тротуарах – паводок – бачки мороженого в ледниках…

Маленький я совсем не боялся собак и лошадей, я даже гусей не боялся, хотя они то и дело пытались меня ущипнуть; гуси были крупные серые и жили в соседнем дворе. Боялся я только рыжего соседского петуха, который вот с таким шумом норовил взлететь на голову приходящей молочнице, да двух индюков, важно расхаживающих по двору – слишком у них был неприступный вид. Гребни и бороды у них были разные, у одного малиновые, а у другого цвета зеленой бирюзы. Петуха зарезали хозяева, и долго летал над сараями обезглавленный рыжий петух, и валялась на земле никчемная окровавленная петушиная голова…

За мороженым я ходил самостоятельно по мощеной, где кирпичом, где асфальтом улице, мимо плеяды высоких серебристых тополей у швейной фабрики, ступая по тополиным веткам и перьям живущих в высоте галок, ими был усеян весь тротуар, но перьям я вскоре нашел весьма подходящее применение, а напротив у дома секретаря обкома с высокой голубой гималайской елью за зеленым забором всегда стоял ЗИМ, черный и блестящий как баклажан; путь был не близкий, но вот и «вафельная» деревянная будка, бочки со льдом истекающие в жару мокрой прохладой, вот и дядя Вася мой лучший друг и советник по всем вопросам жизни. «А, москвич! – хохочет дядя Вася, – тебе с верхом или без?» С верхом значит на рубль. Рубль – очень полезная вещь, на него можно купить не только хлеб, но и целое мороженое, молочное, с льдинками и восхитительным вкусом. «На рубль, – серьезно отвечаю я и жду ставшего привычным вопроса: – Ну как живет Москва?» Хорошо живет Москва…
. . . . . . .

Под верандой располагался подвал неприступный как старая крепость и, если бы не давно заклиненная приоткрытая толстая овальная дверь, замшелая, с позеленевшими медными скрепами, мне ни за что не удалось бы пробраться во влажное чрево сквозь паутину поселившихся в нем пауков, а кроме пауков там жили только летучие мыши. В подвале стояла машина неизвестного мне назначения с двумя стальными валами, причудливой формы колесом и надписью «Dimavag» на резном медном гербе – впрочем, скорее это было литье. Там было еще много чарующих и непонятных мне вещей. Спросить бы кого, да вот беда – в подвал мне лазить не разрешалось…


…наш дом, и ты менял названья –
ты был двором и чердаком,
проездом, ветреным трамваем,
и первоклассным ветерком.

Ты изменял походку, почерк,
повадки детства моего.
Я вспоминаю даже точки –
Не только черточки его.

Ты нас прости голубоглазых,
смешных, нечесаных, живых
и вспомни повзрослевших разом,
и величаемых на «вы».

Ты помни не переставая
ведь помнить нам – не перестать…
Ночь опускалась над домами,
еще не начало светать.

. . . . . . .

...Секретаря обкома звали просто товарищ Ефремов. Рядом с калиткой прямо в заборе была будочка или маленький домик, из которого иногда выходил милиционер в синей форме с двумя рядами золотых пуговиц, это потом милиция стала какой-то серой. А, в общем, товарищ Ефремов был человек государственный. Государство пользовалось большим уважением, а первомайские праздники радовали мальчишескую душу не меньше новогодних. Мужчины все еще оставались победителями. К нам приезжал военный «додж», у соседей был трофейный немецкий мотоцикл. Когда дядя Коля приезжал на мотоцикле, я оставлял в покое соседскую корову и шел смотреть, как дядя Коля будет глушить мотоцикл, а он его глушил специальной ручкой справа на бензобаке – сектор газа, как я теперь понимаю, но тогда я ждал, когда он толкнет вожделенную ручку, снимет тяжелые как сапоги краги и даст мне их подержать. Потом он снимал танкистский шлем и ветровые очки. Мир был прекрасен, и только корова мычала в сарае, наверно ей без меня было скучно в обществе одних только поросят.

Кроме вышеперечисленных удовольствий, существовало и нечто важное, непоколебимое, как Дом Советов – облигации госзайма в толстых пачках, разноцветные, пахнущие типографской краской, с нарисованными тракторами, паровозами и самолетами, пронзающими облака. Я разглядывал их вечерами, облигаций было много.

…как старая бабушка, фрейлина многих редакций – фатальные годы, слегка шелестел крепдешин, как часто находим листки государственных акций – коричнево-желтых, зеленых как запах акаций и пыльных, и праздных, и запах не вспомнить – дыши, не дыши… и как, обессилев в утробе носили, возили в трамвайках, лечили касторкой, кормили икоркой, и полькой, и вальсом – и не уставали, крути, не крути межконтинентальный фатальный мотив!...

Мне исполнилось пять лет, и Генка подарил мне на день рождения клетку со щеглом с маленькой бархатной красной головкой и веселым свистом. Больше всего щегол любил петь по утрам, когда низкое зимнее солнце било в окна, а в комнате пахло озоном от принесенного бабушкой со двора высохшего за ночь промерзшего и до синевы белого белья. Впрочем, белье слегка подсинивали. Я кормил щегла коноплей и шел в Генкину комнату смотреть на его снегирей, комнату, которая никогда не запиралась и обладала неоспоримым в своем роде достоинством – круглой чугунной печкой, которую надо было топить дровами и блестящим черным углем. Печка чуть не вдвое больше меня ростом блестела благородным черным матовым цветом, и только чугунные дверцы были мрачны и шершавы на ощупь. Отдав должное печке, я целиком отдавал себя снегирям. Снегири кусались, и кормить их было небезопасно…

…ведь это ты, внимая и листая, как прошлое шерстя календари, где каждая девятка – запятая, а праздники красней, чем снегири…Ты проведи по красноватой грудке, мой птицелов, нахальный карапуз, рискуя и боясь ежеминутно нарваться на стремительный укус… Лети птенец, ты безупречно сизый! И я тихонько пробирался в сад в те дни, когда побаивался клизмы… Там яблоки холодные висят! Там каждый стук напоминает дятла, а каждый дятел – злого старика, хозяина большой и страшной кадки, в которой черти что наверняка!...

Сад с малинником, зарослями черной смородины, вишнями, сливами и небольшим огородом был все-таки яблоневым садом. В собственно саду места ему не хватало, и он захватил часть двора, образовав небольшой сквер. В глубине сквера рабочие рыли яму, вероятно, собирались построить что-нибудь выдающееся, уборную например. Но откопали глиняный сосуд, нечто вроде древнегреческого фиала и долго трясли его, а потом разбили ударом лопаты. Увы! Мои надежды не оправдались. Я ведь и сам был отчасти помешан на кладоискательстве, несмотря на нежный возраст и полное отсутствие интереса к наживе. Помню, как соседи шепотом рассказывали друг другу, что наша хозяйка, копаясь в саду, нашла целый котелок с золотыми червонцами, и что богаче ее в городе нет. По-моему главным ее богатством был серебряный самовар и часы с боем. У меня тоже были часы-ходики, а вот самовара у нас не было, как не было и уныния по этому поводу. Похоже, и шкафа у нас не было, ему просто не нашлось бы места в двух небольших комнатах, однако это были лучшие комнаты в нашем доме потому, что из окна можно было выпрыгнуть в сад, что я и делал, и от чего пострадали хозяйские цветы. А вот ломать сирень считалось делом полезным, она от этого только лучше росла, Запах сирени – это запах моего детства, таящий как прерванный сон.

Забор казался серебряным в лучах несеверного солнца, его испепелили ветры и дожди, такими же были калитка, и ворота в которые я стрелял из самодельного лука, который помог смастерить мне дед – все-таки он был военным человеком. На стрелы пошли едва ли не самые ценные насаждения вконец заросшего сада и голубиные, и галочьи перья, которые я собирал под серебристыми тополями. Я бездарно расходовал стрелы, и они взмывали в небо, загораясь в бронзовых лучах заходящего солнца.
Иногда ворота отворяли, если приезжала телега с навозом, или полуторка с дровами. Теперь такой грузовичок увидишь только в военном кинофильме

...Я ловил бабочек, и, однажды, нежная зеленоватая капустница умерла, накрытая чайным стаканом на листке сирени, оставив геометрический ромбик яиц мелких, как жемчужины в старинном бабкином медальоне сердечком... что ж! Она сделала, что смогла, а чтобы она смогла еще сделать, запертая в чайном стакане начинающим вивисектором, который после только и делал, что пытался размножаться, хотя смертью ему как будто ничто не грозило...

Ура! Мы едем на Боевку с соседом дядей Сашей. Боевка – пляж, бывшая Боева Дача на речке Тускарь, притоке Сейма, а, в конечном счете, и Днепра, на лодке по ней можно добраться до самого Киева. Жаль, тогда я ничего этого не знал, а может быть и знал, но потом забыл. Но я никогда не забывал, что живу в чудесной стране, вернее никогда не переставал это чувствовать. На речке я буду сидеть на заросшем травой низком берегу, закатав до пояса трусики и с самым серьезным видом «загорать», а дядя Саша будет долго лежать на воде, закрыв глаза и закинув за голову согнутые руки. А я плавать еще не умел…
На пляже мы с дядей Сашей всегда пьем «Ситро» или «Крем-соду» и едим плавленые сырки, дядя Саша рассказывает мне, как в Первую мировую войну пехотинцы защищались от сабельных ударов, держа винтовку горизонтально над головой. Он здорово разбирается в международном положении, знает, сколько стоит американский доллар в переводе на наши деньги и вечерами читает соседям газеты и журнал «Крокодил».

Иногда мы с дядей Сашей пилим дрова – он пилит, а я держусь за ручку с другой стороны пилы. Мы укладываем поленья в сарай, потом идем обедать, дядя Саша всем рассказывает, как я ему помогал и выпивает перед обедом рюмку вина. Это значит за обедом он расскажет, чем, например, бычки в томате лучше килек и кто такой Эйзенхауэр, хотя я и так знаю, что Эйзенхауэр это дядька в полосатых штанах и в капиталистической шляпе, который верхом на атомной бомбе едет за нефтью – слава богу, не маленький.

. . . . . . .

Кажется, не было такого места, куда не заглянули бы мы с хозяйской девочкой – дочкой, внучкой… Короче ее папа был гроссмейстер. Я не сразу понял, что это просто дядя, который умеет играть в шахматы. А меня учил играть в шахматы Генка, я знал, как ходят конь, тура и офицер, и кое-что еще, но играть так и не научился. Тем не менее, у меня хватило сообразительности этак быстренько выучиться играть в лото, домино и подкидного дурака, взрослым всегда не хватало четвертого игрока за столом; вот и научили меня на свою, конечно, голову потому, что мне всегда чертовски везло. Во всяком случае, в шашки я играл гораздо менее успешно. Людьми азартными мои «бабушки и дедушки» вовсе не были, в лото играли по копейке, которые перед игрой раздавали всем поровну из блюдечка синего стекла, тогда как ничто на свете меньше десяти копеек и не стоило, только спички, и то в Москве, и то бумажные. В Москву мы ездили с отцом и с матерью, которые в Москве и жили, и учились, и снимали комнату. Ездили мы, как я понимал, чтобы я вволю накатался на лифте и на всю оставшуюся жизнь напился «шоколадного» молока. Мне и в голову не приходило, что шоколадное молоко – это то самое ненавистное какао, которым бабушка меня пичкала в Курске чуть не каждое утро. Еще в Москве было замечательное метро, про которое знал даже мороженщик дядя Вася.
- Ну как, москвич, в метро катался? – спрашивал дядя Вася.
- Катался – отвечал я, впрочем, более поглощенный ловкими волшебными движениями его рук, наполнявших мороженым вафельный стаканчик, – и на лифте катался…
- Скажи, пожалуйста, настоящий москвич! – хохотал дядя Вася, широко открывая рот. Нет необходимости уточнять, что родился я именно в Москве.
. . . . . . .

Мы ездили в Алушту, когда мне было без малого четыре года, и я плохо, что помню, кроме громадных сочных груш, пахучего сладкого черного винограда и синего моря. А через пару лет мы снова ездили в Алушту и путешествовали на большом катере в Кучукламбат. Я плавал в тихой прибрежной воде в окружении мелких медуз, цепляясь руками за усеянное мелкой галькой дно. Относительно медуз я уже знал, что есть их, во всяком случае, нельзя. В Алуште было много фонтанов и почти во всех жили большие серьезные карпы, которых отдыхающие кормили улитками, пойманными в том же самом фонтане – надо было только сначала камешком разбить коричневую скорлупку. Жизнь была замечательная не потому, что мне покупали конфеты, а потому, что это было очень интересно. Мне и через пятьдесят с лишним лет многое интересно, поэтому я и не жалуюсь на собственно жизнь, даже когда у меня совсем нет денег...

А ездили мы в мягком вагоне, и пили пахнущий дымом железнодорожный чай, и еще отец всегда отдавал мне свой сахар. В вагоне был длинный покрытый ковровой дорожкой коридор. Под окнами была ступенька, стоя на которой можно было долго смотреть в открытое окно, вдыхать особенный железнодорожный дым, будучи почти оглушенным гудками паровоза и стремительным грохотом встречных поездов. Но больше всего я любил большие и красивые тульские пряники, которые продавались почему-то только в Курске на вокзале.

http://stihiya.org/shuvalov/

 

2 место - Огненный рейс Александра Мамкина (Людмила Жукова)

 

Уже много лет накануне праздников Победы и Дня защиты детей 1 июня ТВ показывает снятые кинооператорами на партизанском аэродроме 11 апреля 1944 года кадры: рослый летчик в шлемофоне принимает из рук партизан, и сажает в кабину Р-5 испуганных малышей, укутанных в клетчатые платки, обутых в рукодельные онучи. Самый старший из них – мальчик лет 12-ти, усевшись в самолет, радостно улыбается и машет оператору рукой - ведь впереди такое интересное приключение – полет на самолете! Голос за кадром объясняет, что в военные годы поездами, пароходами, машинами, и даже самолетами вывозили детей на Большую землю. Имя летчика не называется.
А мне хочется кричать от обиды за забытого героя – да назовите его имя, наконец! Это же последние минуты жизни Александра Мамкина, свершившего единственный за войну беспримерный подвиг! На подбитом над линией фронта запылавшем самолете он, сгорая заживо, довез до Большой земли двух тяжелораненых партизан, воспитательницу Полоцкого детдома и десять ее воспитанников, отбитых партизанами у фашистов, которые намеревались брать у малышей кровь для своих раненых солдат.
Медики не могли объяснить, как мог управлять полетом и посадкой тяжелораненый человек в пылающей кабине, с вплавившимися в лицо очками-«консервами»? Каким чудом выбрался из кабины и шагнул к пассажирской - на обгорелых до косточек ногах? Но люк уже открыл старший мальчик Володя Шишков, вытащил малышей и отвел подальше – чтоб не испугались, увидев обгоревшее тело героя. Самолет сгорел дотла.
…Александр Петрович Мамкин скончался от ожогов, несовместимых с жизнью 17 апреля 1944 года. Похоронен был в д. Маклок близ г. Велижа. В 70-е годы торжественно перезахоронен на воинском мемориальном кладбище Лидова гора.
Каждый год в день его подвига поминают его благодарным словом и здесь, в Велиже, где стараниями учителя А.Г. Бордюкова был после войны создан в школе № 1 музей. В озлобленные на все советское 90-е годы, когда школьные музеи боевой славы закрывались, наиболее ценные экспонаты были переданы в историко-краеведческий музей города.
Вспоминают героя на родине, в селе Репьевка Воронежской области. Торжественная линейка проходит в московской школе № 227, в которой многие годы собирались фронтовые друзья героя по 105-му гвардейскому Паневежскому ордена Александра Невского авиаполку ГВФ. Вместе со школьниками и педагогами они создали здесь в 70-е годы музей боевой славы полка и стенд, посвященный короткой и яркой жизни героя «огненного рейса». Сюда приводили нас, детей и внуков, мой отец и его однополчане, пока были живы… Теперь приходим мы одни - дети и внуки. Смотрим вместе со школьниками кадры хроники, найденные в архиве кинофотодокументов в Красногорске, на большом экране. Ребята читают стихи об Александре Мамкине, воспоминания фронтовиков, записанные старшими поколениями учащихся. Два скромных абзаца из книги «История гражданской авиации СССР», который заставляет даже первоклашек посуроветь и задуматься.
«… На временно оккупированной территории гитлеровские изуверы создавали «детские дома», где варварскими дозами брали кровь у детей для своих раненых. Многие дети умирали. Такая судьба ожидала и 185 воспитанников Полоцкого детского дома. Партизаны в результате операции «Звездочка» освободили ребят. 105-му гвардейскому полку ГВФ было поручено вывезти их на Большую землю. В числе пилотов был лейтенант Александр Мамкин, к тому времени совершивший 70 полетов к партизанам, доставивший 20 тонн боеприпасов, вывезший 280 тяжелораненых… Летчик имел парашют, мог спастись, но на борту было десятеро сирот и трое взрослых…»
По инструкции пилот в горящем самолете имел право спастись с парашютом. Но Саша Мамкин, получивший фамилию по прозвищу деда-безотцовщины, отвечавшего на вопрос: «Ты чей?» «Мамкин я!», сам росший без отца, разве мог спастись ценой жизни десятерых сирот? Не эта ли великая жалость к ним, беспомощным, обреченным на смерть, дала ему силы в горящей машине, задыхаясь от дыма, наперекор невыносимой боли, вести самолет под плач малышей и посадить его воистину вслепую.
Полк представлял его на звание Героя Советского Союза, но награжден А.П. Мамкин был лишь орденом Красного Знамени посмертно.
Недавно на мой очерк об Александре Мамкине в интернете пришел бесценный отклик из Питера. Роман Мельников писал, что он внук того самого Володи Шишкова, который открыл люк самолета: «Дедушка подзывал нас к телевизору, когда шли кадры кинохроники, волновался, повторял: «Вот он, вот он, Саша Мамкин! Запомните его лицо. Если б не он, вас не было бы на свете!» Я обязательно приеду на день памяти Александра Петровича в 227-ю школу!»
Среди спасенных полоцких детишек, уже взрослыми и вместе со своими детьми приезжавших в 70-е годы в 227-ю школу, были шахтеры, слесари, инженеры, педагоги, врачи… Всех их вместе насчитывалось в те годы более 30, а сколько теперь с внуками и правнуками?
И это - ответ сегодняшним ревизорам самопожертвенных подвигов, лицемерно жалеющих о безвременной и «бессмысленной» гибели героев. Нет! Они осознанно погибали, чтоб другие жили. И будет справедливо, если подвиг Александра Мамкина войдет в школьные учебники истории, если, показывая его последние минуты жизни на земле, ТВ станет называть его имя.


Кадр из документальной хроники, о которой идет речь, можно посмотреть здесь:
http://stihiya.org/work_4799.html

 

http://stihiya.org/luda/

 

3 место - Доченька (Воздушный змей)

 

Я не успел. Всего на пять минут, но опоздал. Жена спустилась в холл одна и сказала, что нашу родную девочку, доченьку уже увели в операционную. Впереди – не менее трети суток неизвестности. А я перед опасным и одновременно необходимым испытани-ем хотел её приободрить, ласковым словом снять напряжение.
Профессор Зайченко, единственный в Москве специалист по раздвижению черепа, обе-щал сделать всё по высшей категории. Те, кто у него «гостил» не в первый раз, возноси-ли этого не то человека, не то посланца Господа до небес. Факт остаётся фактом: многих детей он вернул к нормальной жизни. За многолетний хирургический стаж смерть в по-добных случаях лишь два раза вмешивалась в успешное развитие событий. И то – траге-дии случились по вине скрытных пациенток, утаивших от лечащего врача о менстру-альных кровотечениях. Когда скальпель и пила принимались за работу, оказывалось, что потери жидкости, которая поддерживает существование организма, несовместимы с жиз-нью.
Я не успел и корил только себя: нет бы проснуться пораньше, нет бы влезть в перепол-ненный автобус, а не дожидаться полупустого…. А, о чём я? Жена успокаивала меня: мо-жет так лучше? Всё-таки дочка очень напугана.
- Спрашиваю её: «Боишься?» Отвечает: «Нисколечко!», а губёнки трясутся. Но пошла уверенно, - рассказывала супруга о последних предоперационных мгновениях. Она нахо-дилась в больнице вместе с Танечкой с первого дня. В некоторых детских стационарах такая вольность, при выполнении определённых условий, допускается. Минуло две неде-ли, а Зайченко переносил и переносил операцию. Наконец утром седьмого октября он велел готовиться. Из этого следовало, что борьба с недугом назначена на восьмое.
А я никак не мог побороть, жалящие по пчелиному, сомнения: не зря ли ввязались в спор с всесильной природой? Но разве исправлять её ошибки запрещено? Сначала, когда решение проблемы находилось в зачаточной стадии, и мы лишь наводили справки, инте-ресовались стоимостью, трепанация не казалась нам слишком рискованным вторжением. Постоянное высокое внутричерепное давление, сухость глаз, способствующая ухудше-нию зрения, и, особенно, врождённый экзофтальм убеждали в том, что иного пути, чтобы осчастливить любимого человечка, не существует. И всё же, реально оценив плюсы и ми-нусы, я иногда готов был дать задний ход. Как только представлял, как к голове нашей Дюймовочки приближается зверская, жужжащая хирургическая пила, сразу чувствовал панику. Но после того, как Танюшка выразилась яснее ясного: «Больше всего это мне нужно!!! Я очень долго ждала такой возможности. Если всё сорвётся, тогда жизнь поте-ряет для меня всякий интерес!». Мы изыскали энную сумму долларов на титановые пла-стины, которыми скрепляются раскуроченные кости, и установили плотный контакт с профессором Владимиром Аркадьевичем Зайченко. Он бросил лишь один взгляд на на-шу девочку и моментально определил, что болезнь совпадает с профилем его отделения. Оставалось приложить волшебные руки.
- Здесь торчать не имеет смысла, - сказал я, обращаясь к жене - Можно умом тронуться от переживаний. Прошу тебя, Надя, поедем куда-нибудь.
Надежда вытащила из сумочки аккуратно сложенную бумажку.
- Вот, выдали…
- Что за хреновина?
- Направление в центральный пункт переливания крови. Владимир Аркадьевич вчера специально туда посылал своего ассистента, чтобы тот обеспечил надёжный тыл. Во вре-мя операции потребуется много дополнительной крови. А мы взамен взятой должны по-делиться своей, - объяснила жена.
- Я не могу: в восемьдесят первом году болел гепатитом, - ринулся я в кусты.
- Придётся мне отдуваться за двоих, - кисло пошутила Надя.
Но когда мы, поплутав в незнакомом районе, доверяясь горе-советам местных гидов, в итоге обнаружили пресловутое учреждение, выяснилось: измотанная переживаниями, кровь жены из-за низкого гемоглобина непригодна. Её, бедную, даже хотели в полупри- нудительном порядке запереть в стационар. Она еле вырвалась.
- Как там наша маленькая? – на улице на меня снова, словно цунами, нахлынула гигант-ская тоска. Я посмотрел на часы, - Полтора уже…
- Не волнуйся! Зайченко, говорят, чудеса творит…
- Давай найдём какое-нибудь заведение, где накладывают и наливают. Если я не про-пущу, то скоро раскисну.
Наде не улыбалось нервничать, выслушивая мои пьяные выступления.
- Наоборот, выпив, ты будешь острее воспринимать, - сказала она.
Возле метро я выцарапал глазами из множества забегаловок с шикарными названиями неброское кафе, напоминающее по форме ярангу и, войдя, обнаружил, как и надеялся: ме-ню недорогое и разнообразное и штат славянской внешности.
Жену, смирившуюся с неизбежным, я усадил за угловой столик, а сам начал диктовать
заказ богатой на фигуру барменше:
- Так…. Двести грамм «Флагмана», пожалуйста. Два салата «Оливье», пиццу с грибами, большую. Два кусочка белого хлеба. Да! Чуть не забыл: ещё – бутылочку «Есентуков».
Надежда сослалась на отсутствие аппетита и отдала свою порцию салата мне. Хорошо, что удалось уговорить её на четвертушку горячей лепёшки с минералкой.
Ели молча. Каждый незримо находился в операционной и делился с дочкой тем, в чём она нуждалась. «Забери всю мою кровь, - просил я, - Возьми терпение, способность выно-сить боль!» Потом я обратился к Господу:
- Боже! Неужели ты не поможешь существу, которое в жизни настрадалось столько, сколько иному взрослому не выпадает! Почему при рождении этой славной девочки ты вообще отвернулся? Хотя бы сейчас не ротозейничай! Нельзя позволить смерти облизы-ваться!
При упоминании о смерти на глаза набежали слёзы.
- Хватит тебе пить, - отреагировала жена на моё состояние.
- Жалко…
- А мне, что – не жалко? Может, вместе напьёмся?
- Всё! К чёрту! – сдался я и резко встал из за стола, но, пока мы ехали назад, мысли ска- кали от пессимизма к оптимизму, от нахлынувшего счастья, что дочка вот-вот избавится от недугов и обретёт новую, долгожданную внешность, до предчувствия непоправимого горя. И я снова и снова, в бессилии сжимая кулаки, терроризировал Всевышнего.
Напрасно мы надеялись, что к нашему приезду появиться какая-нибудь информация о ходе операции. Никто ничего не знал. Я попробовал разгадывать кроссворд, однако вско-ре отбросил журнал в сторону. У Нади это получилось лучше, а я стал разглядывать ма-леньких несчастных пациентов, снующих мимо из палат в туалет и обратно. Я отметил, что большинство детишек страдало от «заячьей» губы. Пробежал мальчик с карандаше-
образной головой – вытянутой к верху и острой. Нерусская женщина в коридоре играла с
девочкой, у которой вместо носа торчала миниатюрная пуговка. Что бросалось в глаза: они все, без исключения, не были похожи на безнадёжных больных, они верили в выздо-
ровление.
Когда лицезрение чужих проблем надоело, я принялся измерять шагами пяточок около ординаторской.
- Да, не мельтеши! Должен же кто-нибудь спуститься…, - у жены нервы тоже напоми-нали подожжённый бикфордов шнур.
- Прости, не сидится ….
Мне казалось: вот-вот я не выдержу и, попирая строгие правила поведения, рванусь вверх по лестнице на четвёртый этаж, где на полном ходу шла операция. Вдруг послыша-лись неспешные шаги, спускающегося оттуда, человека. Зайченко? Его ассистент – Кур-танидзе? Не угадал…. Это был самый неразговорчивый и мрачный нейрохирург Попры-гайко Виктор Анатольевич. Но я напрочь забыл о неблаговидном реноме врача:
- Как там? Что там?
Попрыгайко посмотрел на меня, как на лотерейный билет без выигрыша.
- Непросто всё складывается, непросто. Извините, я не располагаю свободным време-нем.
«Непросто»…. Я отказывался понимать. Я желал услышать нечто ободряющее, дарящее возможность вздохнуть с облегчением.
Подошла Надя и крепко сжала мою ладонь, чтобы вывести из транса. Чувствовалось: в отличие от меня, она хранила боль в себе, и та копилась, мечтая однажды взорвать орга-низм изнутри. Я уже проклинал тот день, когда мы дали согласие. Зайченко лишился зва-ния друга и приобрёл другое – кровного врага. Для Владимира Аркадьевича мною гото-вилась месть. Я собирался уложить его на операционный стол и поочерёдно отпилить ру-ки, ноги и голову.
Часы, как остановились. До обещанного окончания оставалась вечность.
- Надюш, отлучусь я покурить. Будет что – зови немедленно.
- Ты недавно курил. Скоро твоим лёгким Змей Горыныч позавидует.
- Сегодня сигареты, действительно, уходит больше, чем обычно. Кстати, по пивку не желаешь?
- Ещё чего? – возмутилась жена, - На врачей запахом дышать... И тебе не следует! Сам знаешь, что бывает от смеси водки с пивом. Только Танечку опозоришь! Скажут потом: какой у неё отец – алкоголик.
- Да я водки-то выпил всего ничего. Плюс – нервы. Ни в одном глазу!
- Поступай, как совесть велит. С тобой спорить – себе вредить.
Спиртное пришлось объявить вне закона.
- Всё обойдётся ведь, да? – взялся я за своё.
- Конечно! И Владимир Аркадьевич говорил…. А на слова Попрыгайко не обращай внимания. При удалении аппендицита и то сложности возникают, а тут череп распилить, да изменить его форму.
- От этого и боязно. Неверное движение скальпелем может привести к, сама понима-ешь, каким последствиям.
- Что ты заладил, как бабка глазливая! Сплюнь! Надо надеяться!
Небо заволокло тучами. К добру ли? Стал накрапывать, не спеша набирая силу, осен-ний дождик.
Я выкурил аж три сигареты подряд и обнаружил, что пачки до темна мне явно не хва-тит. Ближайший табачный киоск находился возле автобусной остановки, в трёхстах мет-рах. По дороге, отключившись, я чуть не столкнулся с молодой женщиной в чёрном, тра-урном платке. Весь её вид соответствовал погоде и свидетельствовал о постигшем горе. Я пулей проскочил мимо, чтобы не дать проснуться, успокоенной никотином, грусти. Сим-вол несчастья исчез за спиной, а я купил пачку «Союз-Аполлона» и прежде, чем поднять-ся к жене, запалил четвёртую «соску». «Тьфу! И впрямь скоро в груди не останется мес-та для свежего воздуха!» - неприятная горечь поползла по горлу.
К моему удивлению, там, где оставил наедине с кроссвордом Надю, я обнаружил её бе-седующей с той самой несчастной, которую встретил на улице. Заметив чужого, прибли-жающегося человека, незнакомка замолчала и отошла в сторону.
- Кто это? – спросил я жену.
- Ребёнок у неё вчера умер.
- Во время операции?
- Нет. У него была онкология. Мальчику пяти лет не исполнилось, - вздохнула Надя.
- В нашей стране рак лечится плохо, - сказал я с уверенностью дилетанта, не обладаю-щего статистическими данными. Сказал так, потому что в противоположную теорию не
верил, - Исключительно, за оченно крупные деньги.
Надежда не стала ввязываться в полемику: своих забот хватало. А я почувствовал, как невыносимо зачесался язык.
- Наверное, решила претензии предъявить, да деньги назад потребовать.
- Не знаю.
- Разве она не пожаловалась? Я успел застать вас шушукающимися. Горюющая женщи-на другой женщине всю душу нараспашку откроет. От мужа что-нибудь утаит, а…
- Вот тут я с тобой категорически не согласна, - перебила Надя, - У меня от тебя секре-тов нет.
- Таких – одна на миллион. Поэтому тогда и на других внимания не обратил.
Когда Попрыгайко покинул ординаторскую, где скрывался от надоедливых, я дёрнулся к нему, но застыл, как вкопанный, повинуясь резкому жесту: нейрохирург выставил пере-до мной ладонь, выполнявшую роль запрещающего знака. Снова нас окутал туман неиз-вестности, снова жена прилипла к журналу, а я снова шагами измерял расстояние от стен-ки до стенки. Останавливаясь, я бросал на неё умоляющий взгляд, ожидая поддержки.
Со стрелками часов творилось что-то сверхъестественное. Время замерло.
Я так часто смотрел на циферблат, что римские цифры надолго отпечатались в моих
зрачках.
Вдруг я подумал – большинство родственников, которые с нетерпением ждут результа-тов, имеют такой же отрешённый вид.
Не сговариваясь, мы с Надей ощутили приближение чего-то важного, и это важное дви-галось оттуда, где шла борьба за будущее нашей дочки. Скоро должен появиться глашатай в белом халате, чтобы поставить нас в известность. Только о чём? Какой будет весть – доброй или страшной? Будет ли он улыбаться при сообщении или неуклюже запутается в терминах?
Взяв друг друга за руки, мы встали возле первой ступеньки лестничного пролёта и замерли, как грешники в ожидании Божьего суда.
Зайченко, не спеша, подошёл к нам, но страх склонил мою голову и я видел только мыс-ки его ботинок.
- Что случилось? Уж больно вы выглядите несчастными, - с такими словами к нам обра-тился Владимир Аркадьевич.
- Чтобы мы стали счастливыми достаточно… - попытался я оправдаться, но был пере-бит нещадным образом.
- Достаточно сказать, что всё в порядке? Не волнуйтесь! – сказал он, словно полил водой засыхающие цветы, - Правда, не обошлось без сложностей.
- Виктор Анатольевич обмолвился ненароком, - выдала жена Попрыгайко.
- Не пустяками ведь занимаемся. Представляете: кровища хлещет, а рука со скальпелем почти наугад действует. Ваш случай уникальным оказался.
- Извините, как я понял – операция закончилась и прошла успешно? – прервал я тош-нотворный монолог доктора.
- Закончилась только основная часть. Но вы можете спокойно ехать домой. Самое слож-ное позади. Честно говоря, я предполагал, что уложимся в семь часов. А так … (он све-рился с дорогой швейцарской механикой) получается девять с половиной. Куртанидзе до-штопает, и тогда переведут её в реанимацию.
При слове «реанимация» я подскочил на месте.
- Владимир Аркадьевич, вы что-то не договариваете!
- Я ещё раз повторяю: всё в порядке! В реанимации ваша девочка выйдет из наркоза. Ес-ли не будет осложнений, в палату спустят перед обходом. Вы, мама, приезжайте порань-ше: подготовите кровать, - Зайченко тяжело вздохнул и уже неофициальным тоном до-бавил, - А теперь прошу меня отпустить. Я очень устал и хочу побыстрее обнять семью и выпить сто грамм коньяка. И вам того же настоятельно советую.
Что ж, если сам Владимир Аркадьевич советовал, грех было противиться его разумным рекомендациям.
Входную дверь квартиры открыли за полночь: вечерний транспорт имеет дурную при-вычку делать непозволительно длинные промежутки.
Возникшее облегчение, ошибочно показавшееся спутником полноценного сна, не по-могло. Притворившись спящим, чтобы не тревожить жену, я не сомневался в том, что и у неё не получается заснуть. Последняя отметка на электронном будильнике, которую я за-помнил, высвечивала 02:37.
Чего только я не навоображал, пока не провалился в чёрную сна: считал до тысячи, на-ходил богатых родственников в Канаде, спасал от эпилепсии внука султана Брунея, зна-комился с инопланетянами, в знак дружбы наделившими представителя Земли уникаль-ными экстрасенсорными способностями, позволяющими исцелять от всевозможных бо-лезней.
Когда прозвенел будильник, Надя уже уехала, о чём свидетельствовала записка, остав-ленная на кухонном столе: «Не забудь обед. Деньги на «Спорт-Экспресс» в куртке. Когда что-то узнаю, позвоню на сотовый».
Плотно позавтракав, я выписал из домашней записной книжки телефон больницы и рванул на работу. Я никогда ещё так туда не спешил и, уединившись в курительной ком-нате до прихода остальных «штатников» автосервиса, набрал самый важный номер.
- Миронова Татьяна? Хочу вас обрадовать: больная прооперированна и находится в ре-анимации под наблюдением. Состояние удовлетворительное, - бодрым, молодым го ло-сом проинформировала меня сотрудница диспетчерской службы.
- Уважаемая, вы не подскажите – вышла она из наркоза? – спросил я.
- Судя по времени, да…
- Спасибо! Дай Бог вам здоровья!
«Прощай, многопудовый груз, отягощавший мою душу на протяжении последних дней!» - воскликнул я на всю курительную комнату. Всё, что касалось ремонта автомобилей, отодвинулось на второй план. Я даже не переоделся. Мне срочно потребовался вни-мательный и сочувствующий собеседник. Но за полчаса до начала рабочего дня я обнару-жил лишь длинноногую секретаршу босса.
Накопленные страдания вырвались наружу, как лава из проснувшегося вулкана. Захлё-бываясь, я говорил, говорил, говорил и говорил, и нисколько не стеснялся наворачивающихся на глаза слёз счастья.

 

http://stihiya.org/sbanapest/

 

3 место - Первый перекресток (Александр Кучеровский)

 

«Будущее – это выбор
пути на перекрёстке»
Сэнди Лир Шеффри




* * *
В отличие от материального (земного) мира, здесь, так сказать, атмосфера творческая, даже более того. Проще говоря, здесь, кто чего навыдумывает, то и существует. Здесь можно такого натворить… Была бы только фантазия и энергия мысли. Вот в ней-то всё и дело. Не у каждого эта энергия есть, а уж имеющих её в безраздельных количествах можно пересчитать по пальцам. У меня она есть, но я её экономлю.
Вот и сейчас, на встрече, я скромен. У меня красивое мужественное лицо уверенного в себе человека, соответствующая фигура и осанка. Одет я в блестящий матовым блеском комбинезон то ли лётчика, то ли космонавта.
Образ подчеркивает смелость и целеустремлённость. Некоторую даже прогрессивность, если здесь уместен этот термин.
Мой собеседник (собеседники), наоборот, не жалеет ни фантазии, ни энергии. Я нахожусь на его территории, в огромном, даже по меркам третьего уровня, золотом храмодворце, как внутри шкатулки работы талантливого, но сумасшедшего ювелира. На высоком троне восседает мой апонент. На нём украшенная орнаментом из драгоценных каменьев одежда императора. В деснице у него крылатый жезл со змейками. Лик меняется. За изменениями уследить трудно. Его задача – если не раздавить меня своим свирепым могуществом, то хотя бы произвести впечатление.
Общаемся с помощью образов и слов. В принципе – это игра. Оба (все) прекрасно знаем, чем закончится наше общение. Но игра нужная. Без таких вот вех в необозримом будущем можно сильно запутаться.
Речь, как уже, наверное, догадался проницательный читатель, идёт об этой книге.
Кроме нас, в виде незримых теней, силуэтов, статистов в балахонах, неясных фигур с размытыми лицами, в зале отмечены многие заинтересованные стороны. В любое мгновение кто-то из них может ожить, обрести плоть, налиться силой и сказать своё слово. И ещё.. смутно различается присутствие чего-то несоизмеримо-огромного, несоизмеримо-далёкого и почти равнодушного. Это, едва уловимое, почти несёт мне искру уверенности.
Мой противник смотрит мне в глаза. Лицо на сей раз грустное, смиренно-доброе. Тон поучительный:
«Учитывая всё вышесказанное, а также очевидную нецелесообразность форсирования событий, согласны ли вы отменить либо отсрочить эту, с позволения сказать, акцию?»
Лукавит, как всегда. Сколько тысяч лет скрывал правду и громоздил ложь на ложь. И ещё столько бы юлил и носился бы со своим ноу хау.
Хорошо быть умным и управлять дураками. Разделяй себе и властвуй.
Но время его проходит. Очень надеюсь на это.
Я. Вежливо и твёрдо:
«Книга не вызовет столь катастрофических последствий. Вы утрируете ситуацию. Слишком большого распространения она не получит. Возможно, даже затеряется среди сотен фантастических и полуфантастических произведений (лукавлю). Но необходимость в книге давно назрела. Человечество переходит в качественно новое состояние. Прогрессивная его часть уже вплотную подобралась к проблемам миросозидания.
Долее держать людей в неведении преступно и безнравственно (кому я это говорю?!). Да и почти невозможно. Прогресс идёт такими темпами, что хоть вы и разделили ЗНАНИЕ на науки и учения, специалисты уже лбом в него стучатся. Уже открыты спинорные, статически-динамические и био поля, сформированы принципы саморегуляции сверхсложных систем…»
Враг изображает гнев:
«Все попытки изменить людскую природу всегда терпели крах. Да и кто ты такой, чтоб решать вселенские проблемы!!?»
Чтоб показать, кто я такой, начинаю очень быстро расти. Мгновение – и я возвышаюсь над троном, а под моими ногами уже не грозный повелитель миров, а то ли карлик, то ли ребёнок на горшке. Лёгким штришком подчёркиваю эту ассоциацию. В зале оживление, смех. Мой ход оценен присутствующими. По мере моего роста над шкатулкой-дворцом, влияние чего-то несоизмеримо-огромного, чему нет имени и у кого так много имён, проявляется чётче и яснее.
Чуть запоздав, вместе с дворцом и троном, противник тоже начинает расти. Но время потеряно, вдобавок, одно дело – расти самому, другое – тащить за собой трон и дворец. Поэтому неприятель вскоре оставляет свои упражнения. Встреча закончена.





Спал Миша плохо. С вечера напсиховавшись (не выходила задачка по математике), заснул поздно. Бывает же так: решаешь всё как будто правильно, а глядь в ответ в конце учебника – там другая цифра. Лучше б их вообще не было этих ответов-подсказок в книжках.
Нервы бы не так тратились. И сны снились какие-то непонятные, тревожные. Смутно помнилось, что кто-то взрослый, очень большой и добрый, предупреждал о чём-то опасном, нехорошем. Миша даже всплакнул во сне.
Разбудила бабушка:
«Детки, в школу собирайтесь,
Петушок пропел давно.
Поскорее одевайтесь,
Смотрит солнышко в окно».
Песню эту она напевала довольно часто, но Миша, даже не выспавшись, не обижался на бабушку, улавливая в её интонациях любовь и нежность.
Миша потянулся на своём допотопном рябом диване, встал, постоял несколько секунд, покосившись на небольшое зеркальце, встроенное в спинку дивана. Зеркальце отражало худое полудетское личико с живыми зелёно-голубыми глазами. «Конь сухопарый с шеей, как спичка», - вспомнил Миша отцовскую шутку-дразнилку, перефразированную цитату из любимого Мишей адыгейского эпоса «Сказания о нартах». Мысли перекинулись на отца. Сегодня вторник, значит до приезда папы ещё четыре дня. Вздохнув, Миша пошёл на кухню. На крепко сделанном дедом столе стоял обмотанный дырявым рыжим полотенцем горшок. «Гречневая каша», - догадался Миша, чуя знакомый запах. Снова вздохнув, мальчик влез босыми ногами в огромные дедовы калоши и вышел на крыльцо. Было довольно прохладно, хотя ещё тёплое сентябрьское солнце вовсю струило свои утренние косые лучи на деревья, заборы, цветы в палисаднике, крыши соседских домов, на всё-всё, придавая всему сущему нежный розовый оттенок. Миша непроизвольно улыбнулся.
Уловив его улыбку, Бельчик, дворняга средних размеров, повизгивая, игриво завилял хвостом.
Вчера было представление. Миша, надев отцовскую военную фуражку, подпоясавшись дедовой портупеей, не постеснявшись даже нацепить одну из дедовых медалей, превратился в пограничника. Держа Бельчика за ошейник, Миша маршировал по двору и горланил песню:
«Возле самой границы овраг.
Может в чаще скрывается враг?!
Ночь темна и кругом тишина.
Спит Советская наша страна».
Во время марша и пения Миша отчётливо и в подробностях представлял эту ночь, эту чащу, этот овраг и громадную спящую, вверенную ему страну. Бельчик, видимо тоже проникся ответственностью. Он не делал попыток вырваться, терпеливо таскался с Мишей по двору и даже, время от времени, подпевал, преображая и без того плохо исполняемую песню в полную какофонию. Кончилась пограничная служба плачевно. Рассерженная бабушка (она из магазина уже шла сердитая, встреченная соседка рассказала ей, что внук мучает животное), решительно прервала служение Советской стране, лишила Мишу незаработанной медали и загнала делать уроки.
И вот теперь, ранним осенним утром, Бельчик, вспомнив вчерашние проказы, предлагал поиграть. Миша подошёл к верному псу и ласково потрепал его за холку, глубоко погрузив руку в длинную густую белесую шерсть. Бельчик чуть с ума не сошёл от радости.
Часть светлого собачьего чувства передалось мальчишке.
«Доброе утро!» – послышался требовательный голос бабушки.
Миша обернулся. Бабушка несла в дом из погреба кувшин молока и большую тарелку вишнёвого киселя. Крепкая, среднего роста, с круглым хорошим лицом и неизменной гулькой, скрепленной полукруглым гребнем, она казалась олицетворением этой осени, ещё сухой и тёплой, но уже со строгим прохладным утром и холодным прозрачным, необыкновенно голубым небом.
«Доброе утро!» – с готовностью ответил Миша и поволок пудовые калоши в уборную.
«Миша! В школу опоздаешь!»
Это бабушка. Миша вытер задницу, натянул трусы и пошёл в дом умываться. В рукомойнике была приятная тёпленькая водичка. «Это бабушка», – с благодарностью подумал Миша, елозя по зубам зубной щёткой, обмакнутой в круглую картонную коробочку с остатками зубного порошка. Расплёскивая воду и отфыркиваясь, как отец, Миша умылся до пояса, вытерся пёстрым махровым полотенцем и принялся за кашу.
Каша успела порядком остыть. Как никак больше часа прошло после того, как её ели дед и мама. Сейчас они, наверное, уже на работе. Поковыряв деревянной, когда-то искусно разукрашенной, сейчас потускневшей и слегка облезлой, но любимой ложкой, кашу, не съев даже половины, Миша принялся за кисель.
Кисель – это фирменное бабушкино блюдо. Нигде больше ни с чем похожим Миша не сталкивался. Впрочем, отдалённо напоминало бабушкин кисель желе в стеклянной вазочке со сбитыми сливками. Такое лакомство Миша ел в большом красивом областном кафе, куда его водили ещё до школы родители. Но бабушкин кисель лучше. Миша, всё той же ложкой, нагребал киселя, стараясь, чтоб в ложку попало и молоко, которое он подливал в тарелку из коричневого с яркими цветочками глиняного кувшина, и с удовольствием проглатывал сладковатую с кислинкой желеподобную массу.
– Пол восьмого! – сообщила бабушка, проходя из залы в коридор.
При этом она неодобрительно глянула на маленькую белую лужицу молока, разлитого Мишей по голубой клетчатой клеёнке. В тарелке киселя почти не осталось. Одно сплошное молоко. А Миша всё ел и ел, причмокивая и облизываясь.
Надо собираться. До школы идти 15 минут. Хорошо, что ранец Миша сложил ещё с вечера. На спинке стула майка. Одев её наизнанку, Миша спохватился, поёжился. Плохая примета. Снял и надел, как следует. При этом в мозг кольнуло то ли воспоминание, то ли обрывок сна. Миша открыл шкаф, начал одеваться. Надел бежевую рубашку и зелёный костюм, купленный к сентябрю прошлого года. Тогда он был великоват. Его и приобрели с тем, чтоб хватило и на этот год. Но Миша явно не оправдал надежд, слишком вырос, и уже было видно, что мальчик текущий учебный год в костюме не выходит. Миша посмотрел в зеркало: «Ещё немного, и буду похож на пугало». Одев носки, Миша прошёл в коридор обуваться. Здесь выбор был: сандалии, кеды, ботинки. Ботинки одевать явно рано. Ещё не задождило. Оставались
кеды и сандалии. Кеды жалко, а сандалии на ладан дышат. Учитывая, что на следующий год сандалии явно не пригодятся и их надо донашивать, Миша воткнул ноги в лёгкую желтовато-коричневую кожу сандалий, застегнул истёртый ремешок, надел на плечи ранец и громко крикнул, выйдя на крыльцо:
«Я пошёл!»
«С Богом! После школы сразу домой!» - послышалось с огорода.
Миша уже был за калиткой.
«Не порядок», - по хозяйски подумал Миша, увидев, что ставни на всех трёх окнах, выходящих на улицу, ещё закрыты. Миша подскочил к деревянным, крашеным тёмно-зелёной краской, ставням, быстро открыл их и зафиксировал коваными крючками, покрашенными в такой же едучий тёмно-зелёный цвет.
Когда бабушка выйдет отворять ставни и увидит, что Миша их открыл, она улыбнётся и скажет себе под нос хвалебное слово:
«Хозяин!»
Перед тем, как окончательно отчалить, Миша подошёл к любимому тополю, подержался за ветку и, подняв голову вверх, чётко представил свой коронный маршрут подъёма. Старый тополь почти ничем не отличался от остальных четырёх тополей, стоявших вдоль грунтовой дороги. Любимым он стал после множества экспериментов,
в результате которых выяснилось, что только его ветки расположены так, что при определённой сноровке на дерево можно практически взлетать, удивляя проворством соседских девочек и мальчиков.
Нужен попутчик. Миша подошёл к Венькиной калитке и несколько раз нажал на плямку. Раздалось довольно громкое звяканье щеколды. Забор был не сплошной, поэтому вышедшая на высокое крыльцо тётя Валя сразу разглядела и узнала Мишу.
«Ушёл! Минут 10, как ушёл», - сообщила она, приветливо улыбнувшись мальчику.
В который раз за сегодня вздохнув, Миша зашагал в школу.


* * *
В проходном дворе, метрах в ста от школы, как то ни странно, лично, собственной персоной, Мишу ждал Дьявол. Причём в самой жуткой и мерзкой своей ипостаси. Не подлый и хитроумный соблазнитель, а истинный разрушитель, рьяный и бескомпромиссный.
Я знал о предстоящем испытании, готовился к нему сам, всеми доступными способами готовил мальчишку, но сейчас несколько растерялся. Такого внимания к нашим скромным особам я просто не ожидал.
Дьявол проецировался на три четырнадцатилетних подростка, причём, не равномерно. Высокого, опрятно одетого блондина он почти не затронул. Среднего, скуластого с длинными чёрными волосами, задел серьёзней. И вовсю разгулялся на приземистом, обезьяноподобном крепыше с приплюснутым лицом и длинными, мускулистыми короткопалыми руками. Просто удивительно, как за неполных пятнадцать лет, можно до такой степени переподчинить человека. Видать, здесь задействовано не одно и не два поколения.
Острая холодная игла чистой ненависти больно уколола. Ни о диалоге, ни о, тем более, торге в данной ситуации и с этим противником не может быть и речи. Быстро оцениваю создавшееся положение.
Силы явно не равны. Учитывая, с кем я имею дело, мне дадут неограниченный доступ к энергии, но обработать её я вряд ли успею. Теперь хранители. На хранителя одержимого надежды мало. Это – бледная тень. Тут же даю ему подпитку. Проснулся, но всё ещё очень слаб. С двумя другими дело обстоит гораздо лучше. На мой горячий призыв откликнулись, крылья расправили, радуются поддержке, готовы на всё. Шансы есть. Но очень многое зависит от мальчика. Не подведи, родной!


В проходном дворе, куда часто сворачивал Миша, чтоб сократить дорогу к школе стояла тишина. Странная, подозрительная. Даже воробьи почему-то не чирикали.
«Напрасно я сюда завернул», - подумал Миша и увидел троицу.
Этих ребят Миша знал. С одним из них, длинноволосым нахальным Славиком, по кличке Давлет, они как-то вместе купались на диком пляже в районе бойни и даже играли в квача. Длинный Аркаша учился в той же школе, что и Миша, тоже в А классе, только на два года старше. У него была смешная фамилия Приблуда. Отсюда и кликуха – Блуд. Раньше он был нормальным парнем – отличником, спортсменом. Имеет разряд по волейболу, стоял на воротах за школьную футбольную команду. Мише как-то ребята показывали Аркашину маму, очень красивую со вкусом одетую высокую светловолосую даму, с пышной причёской. Миша очень удивился, когда узнал, какой номер отчебучил Блуд в конце мая. Аркаша сбежал из дому. Как его ловили, как возвращали, Миша не знал, но о том, что Блуд съехал на двойки, что курит, пьёт и прогуливает школу не знать было невозможно. Об этом гудели все. Знал Миша и третьего. Знал и опасался. Ему всегда было не по себе, когда непоседливая мальчишечья судьба сталкивала его с этим человеком. Мальчиком, юношей Пыру Миша не мог назвать при всём желании, хотя и был с ним одного роста. Казалось, каким-то чудом взрослого мужика поместили в детское тело. Пыра никогда не принимал участие в ребячьих играх. Все дела его были покрыты ореолом таинственности. Старший брат сидел в тюрьме за убийство. Миша видел, как Пыра играл в карты на дрючках за лесобазой. Тогда у скрещённых по-турецки ног Пыры, была воткнута в брус финка с пёстрой наборной рукояткой.
Говорят, Пыра почти всегда выигрывает. Пыра учился, если это можно назвать учёбой, в другой школе. Недавно он облюбовал этот двор, где утром и днём хозяев не было. Вчера сосед и товарищ Венька, учившийся в седьмом Б классе, подошёл на перемене к Мише:
«Пойдём, покажу что-то».
И они некоторое время с интересом рассматривали двухдюймовую доску, насквозь пробитую Пырой из куркового самопала. Тогда Пыры во дворе уже не было.
Сейчас он был. Сейчас он внимательно, изучающе рассматривал полузнакомого пацана в тесноватом зелёном костюме с ранцем за плечами. Рассматривал, привычно наливаясь тяжёлой завистливой злобой. На душе у Пыры скребли кошки. Они это делали всегда, когда не было денег. Ещё вчера у Пыры в кармане лежало почти тридцать выигранных рублей. Ещё вчера он щедро угощал «Портвейном» всех корешей, да и матери принёс две бутылки пива и буханку хлеба (пусть радуется). Сегодня в карманах почти пусто. Не хватает даже на «чернила». Приходится трусить малолеток. Хотя, если честно, это занятие Пыре очень нравилось. Нравилось выступать в роли вершителя судеб. Нравилось карать и миловать. Больше карать. Но показывать это своим подчинённым Пыра не собирался. Мелочёвка – она и есть мелочёвка. Поэтому, с деланной скукой в голосе, Пыра лениво процедил:
– Ну-ка, чувачок, подойди.




ПУТЬ ДИЧИ
Миша остановился.
Мир изменялся на глазах. Вместе с давящей тишиной в нём появилась, непонятно откуда взявшаяся, чернота. Как при затмении солнца. Как при помутнении в глазах после сильного удара.
«Что делать? Что делать?» – лихорадочно думал Миша.
«Не подведи, родной!» – то ли почудилось, то ли действительно прозвучал в голове у Миши знакомый голос. В другое время и в другой обстановке Миша несказанно удивился бы, а то и испугался бы. Настолько чётко и ясно звучал этот, такой приятный, такой добрый голос.
«Это из сна», –- неожиданно вспомнил Миша.
События, между тем, разворачивались.
Увидев Мишино замешательство, ребята явно приободрились. Голос Пыры налился металлом и завибрировал от бушевавшей в нём страшной силы:
- Чего стал? Подошёл, я сказал!
Пыра уже повелевал. Уже не сомневался в своём превосходстве.
На ватных, непослушных ногах Миша подошёл.
«Скорей бы всё это кончилось!» –- взялась откуда-то подленькая мысль.
-Ты знаешь кто я? Знаешь, что я могу с тобой сделать? –- голос Пыры, казалось, гремел.
- Знаю, – писнул Миша фальцетом и, вдруг разозлившись на себя, отчаянно крикнул:
- Что тебе от меня надо?
– А что ты такой борзый, я не понял? – нервы Пыры не выдержали такого непочтения и, отработанным ударом правого кулака, он поразил солнечное сплетение Миши. У Миши перехватило дыхание. Даже согнуло от сильного удара.
Довольный произведённым эффектом, Пыра продолжил уже вразумляющим тоном:
- Спрашиваешь, что мне надо? Бабки надо! Есть бабки?
«Скорей бы всё это кончилось!» - снова родилась трусливая и невообразимо вредная мысль. Поддавшись ей, Миша резко толкнул в грудь обидчика обеими руками, развернулся и побежал.
Мир снова неуловимо изменился. Теперь он превратился в узкий коридор по которому нужно быстро бежать. Хотя бы эти тридцать метров до угла сарая, за которым улица, люди, машины…
Мальчик подвёл.
В это время, возмущённый наглостью малолетки, одержимый охотничьим инстинктом и ещё чем-то, чему нет объяснения, Пыра трясущимися от возбуждения руками выхватил из-за пояса самопал, лихорадочно взвёл курок и прицелился в удаляющуюся спину.
«Хорошо бы попасть в ранец», - мелькнула мысль.
Да. Это был бы наилучший вариант. И пацан бы остался жить, и справедливость бы восторжествовала. Картечь застряла бы в книгах.
И ещё долго бы школьники, как реликвию, рассматривали бы простреленный ранец. То-то зауважали бы Пыру.
Но это вряд ли возможно. Слишком несовершенно оружие. В среднем, одно из четырёх нажатий на курок самопала приводило к выстрелу. В добавок картечь обычно летела куда попало. Эх, была бы волына…
Почти не надеясь на удачу, Пыра выстрелил.
«Упади на землю!» - взорвалось в голове у Миши.
Но до спасительного сарая оставалось ровно два шага, и Миша не послушался.




* * *
Я страдал. Наверное, самое большое горе – не выполнить своё Предназначение, не сделать своё дело, свести к нулю долговременный труд, не оправдать надежд.
Я страдал.
А дьявол торжествовал.
Дальше всё развивалось по дьявольскому сценарию.
Мальчик не добежал до угла сарая.
Выстрел произошёл. Картечины не попали в ранец. Все пролетели мимо, кроме одной, той, которая раздробила Мише позвоночник.
Испытывая адские боли, мальчик умер через 20 часов в хирургическом отделении городской больницы на руках у безутешной бабушки.
«Скорей бы всё это кончилось!» – была его последняя мысль.
Путь дичи не бывает долгим.




ПУТЬ СЛАВЫ
–Ну-ка, чувачок, подойди.
Миша остановился.
Мир изменялся на глазах. Вместе с давящей тишиной в нём появилась, непонятно откуда взявшаяся, чернота. Как при затмении солнца. Как при помутнении в глазах после сильного удара.
«…Ночь темна и кругом тишина…» – вспомнились не к месту слова вчерашней песни.
«Как на границе. Только скрывающегося в чаще врага не хватает», –- приблизившись к ребятам, подумал Миша и улыбнулся.
– Ты чего лыбишся, падла? Ты знаешь, кто я? Хочешь, чтоб я тебе кишки на перо намотал?
Пыра шипел от лютой злобы.
« А вот и враг. Враг самый настоящий, такой намотает, ни перед чем не остановится, не даром брат сидит».
«Не подведи, родной!» – то ли почудилось, то ли действительно прозвучал в голове у Миши знакомый голос.
«Родина-мать зовёт», –- почему-то не удивившись, прокомментировал Миша и улыбнулся ещё шире. Мир снова изменился, но на этот раз в другую сторону. Он вдруг приобрёл краски и необыкновенную чёткость линий.
Миша снял ранец, аккуратно положил его на землю, взял в правую руку половинку силикатного кирпича, что валялась в пожелтевшей осенней траве и, сделав резкий выпад, с неожиданной силой ударил им Пыру в приплюснутое лицо. Хлынула кровь. Опешивший Пыра закрылся ладонями. Но Миша продолжал наносить удары, теперь по рукам, по ушам, по голове, приговаривая:
–Знаю, кто ты! Враг! Враг!
Пыра упал, потеряв сознание.
-А сейчас и вам, тварям, прилетит, –- Миша повернулся к оставшимся без вожака Блуду и Давлету.
– Миха! Миха! Кончай, мы ж не знали…- начал было канючить Славка, но увидев огонь в глазах у Миши, припустил за сорвавшимся уже Блудом. Миша швырнул половинку им вслед. Попал Давлету под коленку. Тот вскрикнул, но не упал, а быстро-быстро зашкандыбал к перелазу в школьный двор.
-Разговор не окончен, поросята,- грозно прокричал Миша и вернулся к Пыре. Тот был, слава Богу, жив, хоть на него и страшно было смотреть. Не морда, а кровавое месиво. Приходит в себя. Смотрит с нескрываемым страхом. Это хорошо.
–Идти можешь?
Пыра кивает.
-На! Возьми платок. Приложи к морде. Теперь обопрись на меня. Сейчас пойдём с тобой в больницу. Там скажешь:
упал. Упал! Что б там не говорили, упал с крыши. Понял?
-Понял, понял. Не ждам! – прошамкал беззубым ртом Пыра.
На подходе к больнице Пыра остановился, вытащил непослушными окровавленными руками из-за пояса самопал и протянул его Мише.
Миша, не долго думая, тут же зафуговал затейливо сделанную стрелялку через забор в частный сектор. Прохожие испуганно косились на странную парочку.
И уже перед самой больницей, Пыра, не выдержав, полюбопытствовал:
-Где пашаны?
-Не знаю,- с нескрываемой насмешкой ответил Миша,- может в школе? Занятия ж никто не отменял. Это только больным, вроде тебя, можно не посещать уроки, а остальным – будьте любезны. Я вот, например, прямо сейчас иду на учёбу.
-Сссуки! – на этот раз на удивление чисто произнёс Пыра. Подбитые глаза его злобно сверкнули.
-Слушай, Пыра. А как твоё имя?
-Володя.
-Так вот, Володя! – Миша внезапно сменил насмешливый тон на угрожающий, как это делал милицейский полковник в детективном фильме, - Если ещё раз, я увижу твоё свиное рыло возле моей школы, ты, Володя, так легко не отделаешься. Ты просто потеряешься. Другие будут жить, а тебя никто не найдёт. Ты понял, что я не шучу?
Пыра обречённо кивнул. Злоба в глазах быстро уступала место страху.
-Ну, иди лечись.
Миша развернулся и, не оглядываясь, зашагал по направлению к школе. У колонки остановился. Умылся, помыл руки. Приятно изумился, обнаружив, что они не дрожат. Снял ранец. Потом пиджак. Осмотрел. Заметив несколько пятен крови на рукаве, наскоро замыл их.
В школу попал к концу урока, за что получил замечание в дневник.
Сидящая за одной партой с Мишей красавица и отличница Таня Ковалёва написала записку и придвинула её на Мишину сторону.
Таня никогда не разговаривала на уроках и, по давно устоявшейся привычке, общалась с Мишей только с помощью записок. На переменах и после уроков с ним она держалась подчёркнуто холодно и официально, но никогда не пересаживалась от Миши и никого из своих многочисленных подруг не пускала на Мишино место. Даже когда тот болел.
«Где ты был? Почему такой возбуждённый и мокрый?» - было написано в записке крупными, красивыми, как сама Таня, буквами.
«Чертей гонял»,- коротко и ёмко вывел Миша, но увидев, что Таня надула губки, снова придвинул к себе бумажный клочок и дописал:
«Одному клоуну дурь из башки выбивал».
Таня очень внимательно, как-то даже настороженно, посмотрела в глаза Мише и ничего не написала.
На уроке выяснилось, что Миша неправильно решил домашнюю задачку. Слабым утешением служило то, что из всего класса задачу решили только две девочки - Ира Сысоева и, конечно, Ковалёва Таня.
Задача была с заковыкой, и Вера Михайловна не стала лепить всему классу двойки. Она даже сообщила, что сама в прошлом году пол ночи промучилась над этой задачей.
На перемене к Мише подошёл Венька:
-Ну, Миха, ты дал! Эх, жаль, меня не было…
- А ты откуда знаешь? –удивился Миша.
- Так вся школа уже знает. Блуд рассказал. Кстати, он очень просил, что б ты не сердился на него. Что, мол, извиняется и всё такое. Он же нормальный парень. А? Мих? – в голосе Веньки, качка, заводилы и драчуна, впервые послышались просительные, даже подобострастные нотки.
- Ладно. Подумаю. – важно ответил Миша.
-Ну вот и ладненько, –- просиял Венька, –- так, может, после уроков я с ним подойду? Он хочет лично извиниться.
-Подходите, –- милостиво разрешил Миша.
Улыбающийся до ушей Венька понёс Блуду радостную новость.
Миша внимательно осмотрелся. Школьный двор действительно всё знал. То там, то здесь собирались разновозрастные группки ребят, что-то бурно обсуждали, исподволь поглядывая на Мишу, кто с уважением, кто с восторгом, кто с откровенным страхом.
Подошёл Боря Швачка, здоровяк-десятиклассник. Уважительно протянул руку:
-Молодец! Так их, шпану подзаборную. Только это… Пыра никогда ничего не прощает… Так что будь осторожен, чувачок.
Миша счёл возможным обидеться:
-Я не чувачок, а ученик шестого класса. Меня уже сегодня называли чувачком и ты, наверное, знаешь, чем это кончилось. Знаешь?
Такой реакции Миша не ожидал. Восьмидесятикилограммовый атлет, капитан школьной футбольной команды, просто банально струсил, залепетал оправдания, заюлил перед сопливым мальчишкой. Было смешно и, что греха таить, приятно.
Сдерживая улыбку, Миша повернулся и пошёл в класс.
В классе ребята тоже слышали о происшедших событиях. Просто удивительно, с какой скоростью подобные известия распространяются в школьных коллективах.
Одноклассники стеснялись, а возможно побаивались напрямую расспрашивать о подробностях столкновения. Они, окружив Мишу, засыпали его ничего незначащими вопросами типа: «Как дела?» Миша отвечал шутливо-оносложно. Толстый хитрый очкарик Витя Полещук, сын богатых родителей, живший в двухэтажном особняке, объявил Мише, что говорил с отцом и отец согласился давать Мише книги для чтения. Две недели назад Миша безуспешно просил у Вити «Трёх мушкетёров». Саша Винницкий вдохновенно врал о том, как летом в пионерском лагере самолично одолел двух бандитов. И откуда бандиты в пионерских лагерях? Двое ребят, Лёва Коротич и Виталик Иванов устроили возню, демонстрируя свою силу, поглядывая на Мишу. Миша грустно улыбался.
«Дети. Они ещё дети», – думал он.
Когда после уроков Миша вышел из класса, на широком подоконнике коридора сидели Венька с Блудом. Они встали. Миша подошёл к ним.
-Мих! – заискивающе улыбаясь, начал Аркаша, - Честное слово! Если бы я знал…Прости!
-Как же я могу тебя простить? Такие вещи не прощаются. Да и сам посуди: Пыра получил? Получил. Давлет получил? Мало, но получил. А ты? Ребята, идите! – это к сгрудившимся одноклассникам.
-Но ты же обещал! – вступил Венька.
–Я отслужу! Я отработаю! У меня и деньги есть. Я домой заскакивал, брал Давлету на такси. Так остались.
–Я мзду не беру, –- цитатой из любимого фильма ответил Миша.- А с чего Давлет на такси разъезжает?
-Так он же идти не может. Нога распухла. В штанину не влазит.
-Не ищи Джавдета в сухом ручье, - продолжил цитировать Миша. –Ладно, учитывая, что друга не бросил…
-Спасибо! Спасибо! – радость Аркаши не знала границ, - Вы домой?
Можно я вас провожу?
-Так тебе ж в другую сторону.
- Пусть пройдётся, –- попросил Веня.
Когда походили через злополучный двор, Миша спросил:
-Ногу смотрел? Перелома нет?
-Вроде нет. Я ж не доктор.
Миша молчал. Зато прорвало Блуда. Рот у него не закрывался целую дорогу. Он, захлёбываясь, пересказывал, как он доставлял домой Славика, как встречался потом с ребятами, как кто из них среагировал на последние известия, много говорил о Пыре, всячески расхваливал Мишу. Миша понял, что на занятия Аркадий не попал. На правах старшего, быстро привыкая к своему новому статусу, Миша сделал ему замечание, обязал не пропускать школу и в двух словах рассказал ребятам о походе в больницу.
Когда подошли к Мишиному дому, пацаны наперебой стали интересоваться, когда Миша выйдет гулять.
-Поем, уроки сделаю и выйду.
-Я подожду! – откликнулся Блуд.
–-Не стоит, это часа три-четыре.
-А куда мне спешить?
Миша молча зашёл в калитку.
Бабушка встретила Мишу прищуренным, проницательным взглядом.
-Какой-то ты не такой… В школе всё в порядке?
-Всё нормально, ба. Двоек не нахватал.
–-Ну, тогда мой руки и садись обедать.
Миша с аппетитом съел тарелку борща и разобрался с петушиным крылом, попавшим в Мишину порцию бабушкиными стараниями, когда в кухню со сковородкой жареной картошки и большим красным помидором зашла бабушка. Готовила она пока в летней кухне.
-Что это за мальчик, возле нашего двора отирается? Это не Евы Аркадьевны из Горкома сын?
- Это Аркаша Приблуда из нашей школы.
-Ты знаешь, что он курит? Что ему тут надо? Что ты ему наобещал?
-Ничего. Я сейчас всё улажу.
С этими словами Миша оседлал калоши и выскочил за калитку.
Подозвал Блуда:
-А ну, марш отсюда! Если нечего делать, посети Володю в больнице. Узнай там, что да как. И не кури на моей улице. Увижу с сигаретой – сожрёшь всю пачку.
И, не ожидая ответа, пошёл доедать обед.
Картошка, жареная на сале, с румяной корочкой Мише очень понравилась. Закусив обед ароматной, но не очень сладкой дыней, поблагодарив бабушку, Миша сел за уроки.
Задали много, но сегодня дело спорилось, так что к пяти часам он, закрыв последний учебник, начал собирать на завтра ранец.
-Что, уже всё сделал? – бабушка была тут как тут.
-Да. И пошёл гулять.
–-Молодец! Далеко не заходи!
Миша надел почти новые китайские кеды и пошёл на улицу. Венька и Блуд почти бегом бежали к нему от Венькиного двора.
-Страшный! Страшный! Рожа – абзац, –сходу начал докладывать Блуд, –Губу ему зашили, два шва наложили. Со мной сначала разговаривать не хотел, так я сбегал блок «Опала» ему купил – сразу заговорил. Ментяра у него был, так Пыра его послал, сказал, что Богу молился и лоб побил. Пацаны! Пошли в центр, там кино классное идёт. Я уже и билеты взял.
Миша сначала отказался, но в конце концов согласился. Уж очень Венька просил… Уважал его Миша. С раннего детства уважал. Считался со старшим, более физически развитым, весёлым другом.
Возле кинотеатра толпился народ. Много было подростков. Мишиных знакомых не много, зато уж Блуд знал всех. Здороваясь за руку и нимало не смущаясь, показывая на Мишу пальцем, в который раз, со всеми подробностями, даже несколько преувеличивая, Блуд рассказывал о Мишином подвиге, о своём посещении больницы, о своём благородном поступке (отправке Давлета домой на такси). Юноши знакомились с Мишей, почтительно протягивая ему руки, говорили слова одобрения.
По второму звонку зашли в кинотеатр. С удовольствием посмотрели лёгкую и бесшабашно-весёлую французскую кинокомедию.
Настроение улучшилось.
Выходя из кинотеатра, Блуд предложил посетить коктейль бар. Миша отказался наотрез.
-На пять минут! Выпьем сладенький безалкогольный коктейльчик и расходимся, - не унимался Блуд. Венька молчал, но смотрел на Мишу такими умоляющими глазами…
-Уже темнеет… –- начал было Миша, но махнув рукой, внезапно изменил тон:
-Эх, Блуд! Втянешь ты нас в блуд!
Ребята весело и облегчённо засмеялись каламбуру.
В гардеробе ресторана, на первом этаже которого располагался бар, было большое, во всю стену, зеркало. Увидев себя в нём, Миша снова засомневался. Если Аркадий и Вениамин хоть ростом, хоть статью с большой натяжкой, но походили на взрослых, то Миша – мальчик мальчиком. Да ещё этот костюм… Не место ему здесь.
-Пять минут, –повторил Блуд, уловив Мишины сомнения.
В зале было несколько свободных столиков. Ребята выбрали дальний в углу. Аркаша направился к стойке. За стойкой стояла симпатичная пышнотелая девушка с крупным бюстом и широкоскулым весёлым, чуть плутоватым лицом. Голову её украшал высокий белый кокошник. Увидев Блуда, она заулыбалась ему, как старому знакомому.
Некоторое время они, посмеиваясь, болтали о чём-то, потом в руках у Аркаши оказался поднос с высокими тонкими бокалами.
Выгибаясь, как опереточный официант, держа поднос одной рукой и неся высоко над головой, Блуд с поклоном приблизился к столику.
На столе, кроме изящных бокалов с коктейлем, появилась распечатанная пачка шоколада «Люкс». Миша улыбнулся. Он обожал шоколад.
-За дружбу! – поднял бокал Аркадий.
Миша взял свой бокал. Ободок был в сахаре. В янтарной жидкости плавал кубик льда. Потянув через соломинку, Миша обнаружил в кисловатой сладости коктейля горечь алкоголя.
Он нахмурился:
-Ты обещал безалкогольный!
-Так не было, –тут же нашёлся Блуд и торопливо добавил:
-Это самый безалкогольный. Здесь 20 грамм коньяка, 100 шампанского, остальное – сок.
Миша хотел встать и уйти, но шоколад…
-Ладно. Допиваем и уходим.
Отпили. Отломили по дольке шоколада.
Миша осмотрелся. За тремя столиками сидели пары. Один был облеплен молодёжью. Ещё за одним, в противоположном углу, общались солидные дяди. Но больше всего его внимание привлёк соседний столик, за которым расположились две высокие длинноногие девушки, блондинка и брюнетка. Они курили и пили «Шампанское».
Веня и Аркаша тоже посматривали в ту сторону, задерживая взгляды на туфлях с высокими каблуками, на коротких юбочках, на ажурных колготках, стягивающих стройные мускулистые ноги.
Миша понял, что это для них старался Блуд, изображая официанта.
-Ученье – свет, а не ученье – приятный полумрак, –вдруг громко продекламировал Аркаша, блаженно улыбаясь.
Миша задумался. Да, действительно, полумрак. И, действительно приятный. Лёгкая тихая музыка ненавязчиво лилась из-за стойки.
«Ночь темна и кругом тишина», –то ли сказал, то ли подумал Миша. Коктейль начал действовать. И не только на Мишу. Венька громко хохотал по всякому поводу и без. Блуд же не умолкал ни на секунду.
Теперь он рассказывал ребятам про смазливую барменшу Валю. О том как подпоили её с пацанами, как завели к знакомому мужику на хату, как драли там её все по очереди…
-Не верю! – перебил Миша.
-Валя! – громко крикнул Блуд, – Ты меня любишь?
Валя подняла голову, посмотрела в зал.
-Я вас всех люблю, –почти так же громко ответила она и плотоядно улыбнулась.
Миша поверил.
От столика, занятого молодёжью отделились два человека. Неторопливо подошли.
Блуд запнулся на полуслове. Напряжённо замолчал. Изменился в лице.
-Признал, Блудяра. Вижу, что признал, –пробасил среднего роста широкоплечий лохматый парень, лет семнадцати. Потом ,указывая синим от наколок пальцем на Мишу, спросил у своего более рослого товарища:
-Этот?
И после того, как длинный кивнул, обратился к Мише:
-Ты, шкет, авторитетного пацана в керасинку вогнал. Знаешь, что за это бывает?
Продолжая держать почти пустой бокал в руках, Миша встал и криво улыбаясь осведомился:
-А ты, я вижу, за ним шибко скучаешь? Так я вам встречу организую. Сейчас скушаешь этот сладкий стаканчик и отдохнешь с ним рядом.
При этом Миша повёл бокалом в сторону парня. Тот отшатнулся.
Остатки коктейля расплылись по вязаному свитеру. Венька, верный Венька, не подкачал. Уловив смятение во взгляде непрошеного гостя, он вскочил, схватил наглеца сильной рукой за волосы и, не обращая внимания на его товарища, стоящего столбом, проводил к столику, вокруг которого сидело несколько оторопевших юношей.
-Сядь и сиди! – заорал он усаживая растерявшегося, подвывающего от боли хлопца на стул, –И попробуй встать.
Миша захлопал в ладоши. Его неожиданно поддержали девушки за соседним столиком и, совсем уж нежданно-негаданно, компания взрослых мужиков с углового столика. Вениамин переживал минуту славы.
Зато Аркаша сидел не жив не мёртв.
-Пацаны, – прошептал он, – Нам хана.
-С чего это ты взял? – насмешливо спросил Миша, – Мы ж, можно сказать, только жить начинаем.
-Пацаны! Это – Март.
-Да хоть апрель, – это уже окрылённый успехом Вениамин.
-Он сидел.
-Так он и сейчас сидит. Вон, посадили на стул и сидит.
Миша Вене:
-Далеко пойдёшь! Поднимайся! Домой пойдёшь.
Красивые девушки тоже засобирались.
Выходили все вместе. Пока погони не было, но Миша на всякий случай подобрал палку.
Познакомились. Девушек звали Галя и Вера. Они работали на швейной фабрике, жили в общежитии.
–-Давай проводим, –- взмолился Венька.
Миша отказался:
–-Провожайте, если хотите. А я домой. Пока, девушки!
Миша проследил взглядом удаляющиеся пары. Дамы были выше кавалеров.
Дома ждали неприятности.
На столе лежал открытый дневник с записью.
-Где ты был? – начала мать.
- Гулял.
- Где гулял?
-На улице.
-На какой улице? Я всё обыскала. Посмотри, сколько времени!
На часах было десять часов. Ого!
-А это что такое? – мать показала на замечание в дневнике.
-Опоздание в школу.
-Чего ж ты опоздал? Ты ж из дому во время вышел, - взгляд на бабушку. Бабушка сидит молча, поджав губы. Дед улыбается в усы.
-Что, затрудняешься ответить? – мама не на шутку завелась. Красивое, ещё молодое лицо её раскраснелось, исказилось от злости.
Приблизившись к Мише почти вплотную, она продолжила, переходя на крик:
-Так я скажу тебе, почему ты опоздал! Вместо того, чтоб идти в школу, как нормальный ученик, ты начал камни в детей пулять. Мальчика чуть не окалечил! Что смотришь? Гематома. Родители его приходили. Уважаемые люди. Отец – завмаг. Да ещё и не русский. Так тут глазами сверкал… Милицией грозился. Стыд какой!
-А Бельчик ему штаны порвал, - добавил дед, продолжая улыбаться.
Бабушка зашикала на него. Дед поднялся со стула и покинул комнату.
Уходя, одобрительно бормотал:
-Наша кровь, наша!
И тут случилось страшное: мама унюхала спиртное.
-Ах! Да он пьяный! Что ты пил? С кем ты пил? На какие шиши? Не рано ли начинаешь?
И задохнувшись от эмоций, сильно ударила Мишу ладонью по щеке.
Нельзя безнаказанно бить идущих по пути славы. Обычно люди это чувствуют.
Мать ничего не почувствовала. Для неё Миша продолжал быть ребёнком.
У Миши потемнело в глазах. И из этой темноты пришла лютая злоба.
Не помня себя, Миша схватил мать за плечи, затряс, из последних сил сдерживаясь, чтоб не ударить, швырнул через всю комнату на кровать. При падении мама сильно ударилась затылком об стену. Сознание не потеряла. Горько заплакала от боли и обиды.
Подошёл дед. Бледное суровое лицо, щёлки глаз… Наверное с таким лицом дед ходил в атаки. Голос зазвенел от негодования:
-Как ты мог?! Как у тебя рука поднялась на женщину, на мать! Смотри! Если ещё раз – раздавлю. Это моя дочь!
-А я твой внук! – выпалил Миша.
-Был им. Теперь у меня внука не стало!
-Ничего, ничего… приедет отец…– всхлыпывала мама, наматывая на голову принесённое бабушкой мокрое полотенце.
-Как подменили мальчишку…– вздыхала бабушка.
Миша сидел, тупо уставясь в пол. Душу жгла обида.
Через некоторое время все потихоньку успокоились.
–-Ужинать будешь? – спросила бабушка.
Миша отказался. Разделся и лёг спать. Заснул под утро. Всю ночь сердце разрывали приступы дикой тоски и неизъяснимой злобы. Мир чернел.
«Ночь темна и кругом тишина…»
Утром встал невыспавшийся, хмурый. Не узнал своего отражения в зеркале. Куда девался весёлый жизнерадостный мальчишка? Лицо осунулось. Глаза колючие, злые.
«Не дай бог с таким встретиться в тёмном закоулке», - подумал Миша и криво усмехнулся.
Вышел во двор. Бельчик безвылазно сидел в будке. До уборной не дошёл. Помочился под яблоню и вернулся в дом. Наскоро умылся и перекусил. Оделся, взял ранец, обул кеды, вышел со двора. Направился в школу. По дороге встретил тётю Валю, Венькину мать.
-Доброе утро, тётя Валя, - сказал Миша.
Тётя Валя строго посмотрела на него, отвернулась и прошла мимо.
На душе стало ещё муторней. Как будто и не рассветало.
В класс зашёл вместе со звонком.
Таня внимательно посмотрела на Мишу.
-Миша! Что происходит?
Досада и злость всё ещё кипели в сердце. Миша буркнул что-то невразумительное и отвернулся.
В класс зашёл историк Олег Иванович. Начался урок истории.
Преподаватель водрузил своё длинное неуклюжее тело на стул, надел очки и, просмотрев в журнале список учащихся, высоким неровным голосом задребезжал:
-Винницкий!
Сашка неохотно, вышел к доске и понёс ахинею, состоящую на двадцать процентов из обрывков его воспоминаний о предыдущем уроке истории и на восемьдесят из собственных домыслов, порой бессмысленных и анекдотических. Учебник он дома не раскрывал.
Почти никто его и не слушал. Как всегда на уроках Хомы, так неизвестно почему прозвали Олега Ивановича давно отучившиеся поколения школьников, царил кавардак. Занимались кто чем. В основном разговаривали, хихикали, бросались записками.
Получив тройку, Винницкий сел на место. Хома снова уткнулся в журнал. Через минуту выкрикнул Найдёнову Настю.
Аккуратная худенькая девочка с готовностью встала, подошла к доске и быстро-быстро затараторила добросовестно вызубренный параграф.
-Садись, пять. А теперь, ребята я донесу вам новый материал. Кто сегодня дежурный? Кто дежурный, я спрашиваю?
Толстый ленивый Витя Полещук наконец отозвался:
-Ну, я. Чего вы кричите?
-Повесь карту и вытри с доски.
Витя не спешил выбираться из-за парты:
-Карту и сами повесите. А с доски пусть вытирает тот, кто писал.
В другой день Миша может и воздержался бы, но сегодня в нём всё кипело.
- Витя! Бегом! – негромко скомандовал он.
Такой прыти от колобка Вити не ожидал никто. В две секунды он оказался у доски, схватил тряпку и начал судорожно вытирать весёлые, на грани приличия, надписи.
Хома удивлённо уставился на Мишу. Потом у него вдруг взыграла гордость:
-А тебя, Дорошенко, я в адвокаты не нанимал! Сам как-нибудь справлюсь.
Миша пожал плечами.
-Отставить! - равнодушно скомандовал он.
Витя бросил на пол карту, которую начал было уже цеплять и сел на место.
У Хомы перехватило дыхание. Он поднялся со стула. Уставился на Мишу. Минуту молча стоял, потом завизжал, затопал ногами:
-Ты! Ты мне урок сорвал! Вон! Вон из класса! Чтоб я тебя больше не видел!
Гнев сжал Мишины кулаки. Кровь бросилась в лицо. Нет. Надо держать себя в руках.
Миша вышел из класса.
Олег Иванович сам не понял, почему он выгнал мальчика. Откуда в нём, обычно толстокожем и невозмутимом, взялось столько гнева, и даже ненависти.
Ответ был прост. Душа учителя распознала идущего по пути славы и элементарно позавидовала ему.
Миша вышел в школьный двор и, конечно же, встретил там Блуда. Под левым глазам у лоботряса красовался синяк.
-Что? Тоже выгнали? – обрадовался Аркаша.
-Да. Хома не в себе.
- Ого! Это что ж такое надо натворить, чтобы Хома выгнал?
Миша оставил без внимания вопрос. Сам спросил:
-Откуда фингал?
-Подловили. Март с шоблой. Возле женской общаги. Вычислили. Мы как раз обжимались с биксами, а они как знали… Венька молодец! Шустрый, как электровеник. Классно махался. Я думал он их всех раскидает. Так один в ноги ему бросился. Завалили, забуцали. Меня почти не тронули. Март забрал. Разговаривал со мной о тебе. Оскорбил ты его. Вызывает тебя один на один. На кулаках. В субботу. В полдень. В парке за речкой. Сказал, не придёшь – трус.
-Завёл таки в блуд, говнюк… Что с Веней?
-Разукрасили, но не так, как ты Пыру. Крови почти не было. Домой сам пошёл.
-Март… Как его зовут? Фамилия?
-Мартынов Коля.
-И где работает этот дуэлянт?
–На молокозаводе. В первую смену.
-Слушай меня внимательно. Сделай шесть больших шагов по направлению к котельной. Теперь стой. Запомни это расстояние. Это граница. Ближе ко мне ты не смеешь подходить. Звать меня, передавать мне что-либо запрещается. Первое нарушение – побои, второе – смерть. Проваливай!
Из-за туч выглянуло солнце. Миша сел на скамейку и задумался. После школы надо зайти к другу. Что делать с Мартыновым? Как он всё продумал! Чётко рассчитал, что двенадцатилетнему мальчишке никак не справиться голыми руками с семнадцатилетним здоровилой.
Март созовёт в субботу кучу народа и при свидетелях вырвет у Миши славу. Даже подстрахуется на случай чуда. Нет. Миша не отдаст инициативу. Сегодня он встретит Марта после работы. И зачем было выкидывать самопал? Сегодня бы показал его Коле - и инцидент исчерпан. Надо будет взять дедовскую опасную бритву. Тоже грозное оружие. И если Мартынов не откажется от дуэли, Миша черканёт острым лезвием ему по рукам и ногам. Это поубавит прыти.
Солнце снова скрылось за тучей.
Миша посмотрел вверх. Ветра почти не было, но тёмные низкие осенние тучи неслись по небу с необыкновенной быстротой. Скоро, скоро станет очень холодно.
Когда после перемены Миша зашёл в класс, его парта была пуста. Ковалёва пересела к Сысоевой. Миша растеряно посмотрел на Таню. Взгляды их встретились. У Тани были заплаканные глаза.
Девочка невыносимо страдала.
И я страдаю. Я удручён. Дьявол взял мальчишку в оборот и упорно ведёт за собой.

* * *
Но пока Миша жив, пока он сопротивляется – есть надежда. Ещё немного, и мальчик научится отличать зло от добра, поймёт, что принцип – выживает сильнейший не всегда уместен в человеческом обществе и что слава – какой бы сладкой она не была, не самое главное в жизни человека. Слава никогда не заменит любовь.
Но мужайся, читатель. Путь славы – не самый ужасный путь. К огромному сожалению, нам с тобой предстоит пройти путём жертвы. Я специально ставлю этот путь в повествовании после пути славы, чтобы смягчить потрясение.



ПУТЬ ЖЕРТВЫ

-Ну-ка, чувачок, подойди.
Миша остановился.
Мир изменялся на глазах. Вместе с давящей тишиной в нём появилась, непонятно откуда взявшаяся, чернота. Как при затмении солнца. Как при помутнении в глазах после сильного удара.
«Что делать? Что делать?» - лихорадочно думал Миша.
«Не подведи, родной!» - то ли почудилось, то ли действительно прозвучал в голове у Миши знакомый голос. В другое время и в другой обстановке Миша несказанно удивился бы, а то и испугался бы. Настолько чётко и ясно звучал этот, такой приятный, такой добрый голос.
«Это из сна», – неожиданно вспомнил Миша.
События, между тем, разворачивались.
Увидев Мишино замешательство, ребята явно приободрились. Голос Пыры налился металлом и завибрировал от бушевавшей в нём страшной силы:
–Чего стал? Подошёл, я сказал!
Пыра уже повелевал. Уже не сомневался в своём превосходстве.
На ватных, непослушных ногах Миша подошёл.
–Ты знаешь кто я? Знаешь, что я могу с тобой сделать? –- голос Пыры, казалось, гремел.
–Знаю, – писнул Миша фальцетом.
–Короче, бабки есть?
-Нету, - проблеял Миша. Сейчас сам себе он стал противен.
–-А мы сейчас проверим, - Пыра подмигнул пацанам. Те захохотали, предвкушая цирк. Пыра перевёл взгляд на Мишу:
-Ну-ка, попрыгай.
-Как? – выдавил из себя Миша.
-Весело и высоко! И меньше разговаривай!
Миша несколько раз подпрыгнул. Пятаки в кармане предательски зазвенели. Давлет и Блуд корчились от смеха.
-Старших обманываешь?
Сильной короткопалой рукой Пыра схватил Мишу за нос. От боли брызнули слёзы. В глазах потемнело ещё больше. Из темноты, из боли пришла тоскливая мысль:
«И зачем я только на свет народился?»
-Пацаны! Да он весь в соплях! – засмеялся Пыра, брезгливо вытирая пальцы о штанину. И Мише:
-Выворачивай карманы, гнида!
Трясущимися руками Миша достал из кармана мелочь. Несколько копеек упало в траву.
-Подбери! – скомандовал Пыра.
Когда Миша нагнулся и стал шарить в траве, выискивая деньги, Блуд зашёл сзади и ударил своей длинной ногой по Мишиной заднице. Миша упал на четвереньки. И снова хохот. Троица упивалась неожиданно приобретённой властью.
Миша передал деньги Пыре. Тот пересчитал, нахмурился и сказал:
-Не нравишься ты мне, фрайерок. Лапшу на уши вешаешь, ловэ теряешь. Капусты вот мало с собой носишь. Тридцать пять копеек. Надо тобой заняться. Будем тебя перековывать, как меч на орало. Перекуём,орлы?
Блуд с Давлетом дружно подтвердили:
-Ага! Человеком сделаем!
-Для начала, - продолжил Пыра, - принесёшь сегодня вечером червонец на дрючки.
-Где я вам возьму такие деньги? – взмолился Миша.
-Думай! На то тебе и голова дадена, чтоб думать. А не придумаешь – так мы с пацанами придумаем, что с тобой сделать. Придумаем, пацаны?
-Обязательно придумаем, - немедленно отозвался Блуд, - Был Мишей – станет Машей.
Снова дружный хохот. Со стороны могло казаться, что встретились
давно не видевшиеся товарищи и рассказывают друг другу забавные истории, что произошли с ними во время летних каникул.
Миша снова затянул:
-Ну, Пыра. Ну, пожалуйста! Откуда ж я…
Пыра сходу пресёк причитания:
–-Во первых, я для тебя – Владимир Иванович, во вторых – два червонца. А ещё вякнешь что-то – будет три.
-Ха-ха-ха! Владимир Иванович, - эхом отозвались прихлебатели.
Пыра тоже засмеялся. Владимиром Ивановичем он ещё не был.
Вдруг резко оборвал смех:
-Проведите нашего друга до забора!
Не сговариваясь, мучители подошли к Мише. Давлет схватил за левое ухо, Блуд за правое. Видно было, что эту процедуру они проделывают не впервой. Как больно, унизительно и обидно! Когда подвели к перелазу, Давлет пригрозил:
-Если хоть что-то скажешь учителям или родителям – пожалеешь, что на белый свет родился.
Он не знал, что Миша уже пожалел.
Получив подсрачник, Миша поплёлся к школе. На урок он не опаздал, хоть ему казалось, что в проходном дворе было проведено несколько часов. У страха глаза велики.
Таня уже сидела за партой. Обеспокоено спросила:
–Не заболел? Чего уши горят?
Миша промолчал.
Урока он не воспринимал. Делал вид, что пишет. Смотрел на доску и ничего не видел.
Мысли крутились одни и те же:
«Пыра – деньги. Деньги – Пыра. Что делать?»
И вдруг подумал:
«Венька! Венька – друг, Венька никогда не предавал. Он сильный и смелый. Он разберётся, поможет».
Ободрённый этой мыслью, Миша не мог дождаться перемены. На перемене выскочил из класса и почти побежал во двор.
Увидел Веньку. Тот повернулся к Мише:
-И не подходи ко мне, козляра! Ты и сам опозорился, и край опозорил!
Теперь все будут думать, что у нас одни вахлаки живут.
Венька скривился, как от зубной боли и с неподдельной горечью обронил ребятам:
-Вот уж от кого не ожидал…
Миша стоял, ни жив, ни мёртв. Если бы земля разверзлась сейчас, он с удовольствием бы провалился в тартарары.
Кошмар! Все всё знали. Это белобрысый Блуд, мастер сплетен и интриг.
Миша вернулся в класс. Сел за парту. Так и сидел, ничего не видя перед собой.
В класс вернулись ребята. Винницкий, Иванов и Коротич встали перед Мишиной партой и, улыбаясь, стали подпрыгивать на месте. Полещук хлопал в ладоши.
– Звенит? – смеясь, интересовался он у Миши. Миша нахмурился, хотел психануть, но Сашка Винницкий вдруг резко замахнулся.
Миша непроизвольно отшатнулся.
-За испуг имеется! – обрадовано завопил Сашка. Поместив средний палец под Мишин подбородок, он быстро дёрнул кистью. Голова Миши откинулась. Средний Сашкин палец щёлкнул об указательный и безымянный. Взрыв смеха. Маленький щуплый черномазый Юматов неожиданно ударил кулачком Мишу под ребро. И снова смех.
-А ну марш по местам! – закричала Ковалёва. Сильная, смелая, она быстро растолкала ребят по партам. Девчонки поддержали её гневными восклицаниями.
-Ну что ты, как размазня, - полушёпотом принялась увещевать Таня, –- Соберись! Возьми себя в руки! Ты что, книжек не читаешь? Не знаешь, что страх – самый главный грех на свете, что лучше быть убийцей и вором, чем трусом?
«Уж лучше бы мне и на свет не рождаться!» - подумал Миша.
Умная девочка без труда прочла его мысли:
–А! Так до тебя и не докричишься!? Уже и установку, наверное, себе придумал. Упал ниже канализации. Ну, жалей себя, жалей!
Вошла учительница.
Урока Миша не воспринимал. Снова и снова вопила в голове назойливая паническая мысль:
«Пыра – деньги. Деньги – Пыра. Где искать деньги?»
Как на зло, на всех уроках его вызывали.
Миша вставал, моргал глазами, бормотал, что не готов. Дневник заполнялся двойками. Таня смотрела, вздыхала и молчала.
Домой Миша шёл, как мышка. Затравлено озирался. Втягивал голову в плечи. Хотелось плакать. Но для слёз нужна злость. Слёз не было.
Бабушки, слава Богу, дома не оказалось. Миша, встав на носочки, дотянулся до навеса. Достал фигурный, потемневший от времени плоский ключ, открыл висячий пузатый замок, вошёл, разулся, сбросил ранец и, не раздеваясь, упал на диван.
«Уж лучше бы мне и на свет не рождаться!»
В сознании снова и снова возникали ужасные картины сегодняшнего дня. Забыться! Ни о чём не думать…
«Деньги!»
Миша вскочил. В комоде, рядом с кроватью родителей, как святая святых, лежала пачка облигаций трёхпроцентного займа. Мелькнуло воспоминание:
Папа и мама, водя пальцами по свежей газете, сверяют номера облигаций и вдруг улыбаются, чуть ли не обнимаются, радуясь выигрышу в 40 рублей.
Миша вытащил из пачки одну пёструю бумажку, сложил, сунул в карман, вскочил в сандалии и выскользнул из дому.
Только бы не встретилась бабушка! Примерно зная маршрут её передвижений, Миша торопливо двинулся в другую сторону, к окраинам, перешёл на параллельную улицу и по кругу вышел к сберкассе. Очереди почти не было, знакомых тоже никого.
Минута, и дрожащею рукою Миша протягивает украденную облигацию худенькой моложавой кассирше со строгим учительским лицом. Сверкнув очками и внимательно посмотрев на Мишу, та роняет:
- Что? Такая срочность? Розыгрыш же послезавтра. Потерпеть нельзя?
Не дождавшись ответа, вздохнув, выдаёт взмокшему Мише две десятирублёвые купюры.
«И что теперь?»
Миша вышел из здания и отрешённо стоял посреди улицы, не зная куда девать себя до вечера.
Потащился к речке. Долго сидел на берегу и тупо глядел в мутноватую с жёлто-зелёным оттенком воду, не замечая ни быстрых суетливых себелей, беспрестанно волнующих зеркало поверхности, ни толстых ленивых шкреков, растопырено сидящих на ковре куширя, ни легкокрылых стрижей, стремительно проносящихся над водой. Для Миши ничего этого не существовало. Только тёмная тяжесть в голове и осколки убитых мыслей: «Ой! Что будет!? Ничего! Как-то будет… Не будет! И зачем я только на свет… Всё! Надо идти! Нет. Ещё посижу…»


* * *
Действительно ВСЁ! Дальше рассказывать не буду. Описывать, смаковать подробности того, что было дальше, это всё равно, что преднамеренно вываливать читателя в грязи.
Я представляю, как содрогался бы читатель, опиши я сцены издевательств и унижений, моральных и физических, которым был подвергнут мальчишка.
Деньги подонки забрали. Потребовали ещё, напоили до беспамятства и изнасиловали.
Доведённого до крайности, уличённого в воровстве и пьянстве Мишу из петли вынимал дед.
Жаль! Очень жаль!
Но человек сам должен помнить, что он изначально — человек, должен вести себя соответственно достоинству человека, тогда он будет влиять на события, а не события на него.




ПУТЬ ПРАВДЫ

–Ну-ка, чувачок, подойди.
Миша остановился.
Мир изменялся на глазах. Вместе с давящей тишиной в нём появилась, непонятно откуда взявшаяся, чернота. Как при затмении солнца. Как при помутнении в глазах после сильного удара.
Так не пойдёт! Надо стряхнуть наваждение. Ну, вот они, стоят три оболтуса. Строят из себя… А кто они на самом деле? Вырванные из жизни общества несчастные дети.
Как в любимой книжке «Сказания о нартах»:
«Только тот достоин счастья,
Кто приносит счастье людям».
Тут же вспомнился герой сказаний, пастух-табунщик нартский - юный Япанес. Какие слова говорил он в окружении волчьей стаи?
"Мать-земля! Людское Счастье
Я ищу, — дай сыну силу!"
Лишь сказал — и ощутил он
В жилах силу исполина.
И тут Миша уловил в себе что-то приятное. Мурашки прошли по всему телу. Волна нежно покалывающих иголочек прокатилась по позвоночнику и разнеслась в каждую жилку, в каждую клеточку. Спина расправилась. Пошёл прилив сил. Сейчас Миша мог обнять и защитить весь белый свет. Запели птицы. Мистика какая-то! Миша вмиг стал умнее, сильнее и намного старше мальчишек.
-Что? В школу решили не ходить? Прогулять решили?! Будете болтаться по городу, сшибать на бутылку? У тебя ж отец на фронте был! Покалеченный пришёл. Болел, говорят, очень. До твоего появления не дожил. Без него ты уже родился. Скажи честно: таким он мечтал тебя видеть? За это он сражался?
-Не надо меня агитировать! – прорычал Пыра.
-Не агитирую, а говорю правду. Правду, от которой вы все прячетесь.
Прячетесь, одурманивая себя всякой гадостью, которая не даёт ни думать, ни расти, ни развиваться, выгоняет из вас всё хорошее. Липнете к спившимся деградантам, ни на что уже не способным, которые, кстати, завидуют вам. Потому что вы, в отличии от них, не всё ещё потеряли. Потому что у каждого из вас ещё есть шанс.
-Шо ты мне тут тюльку гонишь? Я ж тебя…
-Что? Ножиком уколешь? Сильно в тюрьму хочется? Думаешь, брат будет там тебе радоваться? Небось, недоедаете с матерью, чтоб ему посылку послать. Хочешь её совсем одну оставить?
-Оно тебя е...ёт?
-Уже и человеческий язык забыл? Волнует! Ещё и как волнует. И не просто волнует. Вопит во мне всё от досады, от обиды за тебя. Хоть ты мне сейчас и противен, я тебя не оставлю. Сегодня вечером зайду.
Будь дома. Посмотрим, что ещё можно сделать. Ты меня не помнишь, а я помню, какие классные фигурки ты нам, малышам из дерева вырезал. У меня одна дома до сих пор есть. Ну, до вечера! Иди в школу. Пошли, ребята!
Отводя взгляды от ошалевшего Пыры, хлопцы безропотно двинулись за Мишей, уверенно зашагавшим по направлению к перелазу.
И, что самое удивительное, Пыра, в котором проснулось что-то отдалённо напоминающее смущение, потоптавшись, повздыхав, пошёл таки в свою школу. И стал таки человеком.
Через много лет они встретятся на шахте. Главный инженер Михаил Александрович Дорошенко и бригадир проходческой бригады, Герой Социалистического Труда Владимир Иванович Привалко.
И снова схлестнутся. И отстоит свою правоту уже не Михаил Александрович, а Пыра.
Но это уже совсем другой уровень и совсем другой перекрёсток.

* * *
Ого! Оказывается можно вести диалог! Даже монолог! Ай да Миша! Какие силы разбудил! Смял чёрта – и не заметил. Воистину, не так страшен…
Но не это главное. Главное, чтоб внимательный читатель, ознакомившись с приведёнными мо¬делями объективных вероятностных предопределенностей, задал себе вопросы:
-как мысли и слова влияют на будущее?
-эгрегориальные наваждения – правда или вымысел?
-от чего зависит статистика случайных событий, происходящих с человеком?
-мера, информация и материя – триединство мира, или же мир состоит только из материи?
-управляем ли мир?
-является ли история цепью случайно следующих друг за другом фактов, или через цепь случайностей проходит закономерность?
Как известно, правильно заданный вопрос – это половина ответа.
Оглянись вокруг – и ответ предстанет перед тобой во всей полноте и ясности.
И это не просто ответ – это фундамент. Становись на него, человек. Он не рассыплется под тобой. Стоя на фундаменте знания, ты будешь правильно оценивать окружающую действительность и принимать верные решения.

 

http://stihiya.org/aladen/

   
   
© 2009-2018 Stihiya.org. Все права защищены.
Гражданско-поэтический портал.
Rambler's Top100