Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 34 ]  На страницу 1, 2  След.
 
Автор Сообщение

Зарегистрирован: 27 май 2011, 10:09
Сообщения: 858
Сообщение Абсолютная художественная ценность стихотворений на сайте
СТАДА ПОЭТОВ


Весной при кликах лебединых...

А.С. Пушкин


Стада поэтов в русском Интернете,
Скотов смиренно-жвачных, за морковь
При перестройке разбежавшись по планете,
Мычат про травку, птичек да любовь.

Рунет, чертог для сплетников и дур,
Всех недоносков всех литератур:
"Стихира" да "Литконкурс" с "Самиздатом",
"Литклуб" клубят вонючие стишата.

С кудряшками и рожками, на лирах
Баранина вся блеет по квартирам.
А на Олимпе сверху как шакал
Пасет Тиранозавр-Литжурнал.

Ночами к ним спускаяся в долины,
Он наугад при воплях лебединых
То одного, другого тащит волком
В журнал критиковать, взвалив на холку.

Что тут творится! Вся домашняя скотина,
Заслышав критику, становится волками,
Воронами - и каркает стадами
С Сиднея вплоть до самой Аргентины!

Чу, стихло! Вновь друг дружку графоманы,
От Дарвина исшедшие бараны,
Целуют, блея ради упражненья
Стихов унылых лирик испражненья.

И нет на них ни палки, ни бича
Согнать с Парнаса хоть единого барана!
Покритикуй - сожрут как саранча!

ПОЭТ, НЕ ТРОНЬ - Г...НО ВОНЯЕТ - ГРАФОМАНА!

___________________________

Вот за сей опус и забанен на многих порталах

:mrgreen: :mrgreen: :mrgreen:


Один поэт

На чем нас ловят?
На чем нас крючат?
На том и ловят.
На том и дрючат.


:lol:


28 окт 2012, 01:10
Профиль

Зарегистрирован: 27 май 2011, 10:09
Сообщения: 858
Сообщение Re: Абсолютная художественная ценность стихотворений на сайте
У Пушкина тоже в произведениях нет "злости" ( до чего беден современный псевдорусский, а! :lol: :lol: :lol: ) :

ЭПИГРАММА
(ПОДРАЖАНИЕ ФРАНЦУЗСКОМУ).

Супругою твоей я так пленился,
Что если б три в удел достались мне,
Подобные во всем твоей жене,
То даром двух я б отдал сатане,
Чтоб третью лишь принять он согласился.



ЭКСПРОМПТ НА ОГАРЕВУ

В молчанье пред тобой сижу.
Напрасно чувствую мученье,
Напрасно на тебя гляжу:
Того уж верно не скажу,
Что говорит воображенье.



Портрет («Вот карапузик наш, монах...»). Эпиграмма посвящена гувернеру и учителю рисования Сергею Гавриловичу Чирикову, известному стихотворством бывшему секретарем медико-филантропического комитета (поэтом и писцом). Мартын — Мартын Степанович Пилецкий-Урбанович, надзиратель лицея, ущедший из лицея после демонстрации лицеистов, возглавленной Пушкиным. Фролов Степан Степанович — надзиратель по учебной части, отличавщийся невежеством. Энгельгардт Егор Антонович (1775 — 1862) — последний при Пушкине директор лицея (с 1816).



ПОРТРЕТ

Вот карапузик наш, монах,
Поэт, писец и воин;
Всегда, за все, во всех местах
Крапивы он достоин:
С Мартыном поп он записной,
С Фроловым математик;
Вступает Энгельгардт-герой —
И вмиг он дипломатик.



На Каченовского
(«Бессмертною рукой раздавленный зоил...»).
Эпиграмма на статью Каченовского против
Карамзина. Поэт вспомнил зоилу «Ответ» —
эпиграмму на него И. Дмитриева 1806 года:
Нахальство, Аристарх, таланту не замена:
Я буду все поэт, тебе наперекор!
А ты — останешься все тот же крохобор,
Плюгавый выползок из гузна Дефонтена.
Наш Тацит — Карамзин. Аббат Дефонтен —
оппонент Вольтера. Концовка эпиграммы
Дмитриева — буквальный перевод сатиры
Вольтера «Le pauvre diable» («Бедняга»).



НА КАЧЕНОВСКОГО

Бессмертною рукой раздавленный зоил,
Позорного клейма ты вновь не заслужил!
Бесчестью твоему нужна ли перемена?
Наш Тацит на тебя захочет ли взглянуть?
Уймись — и прежним ты стихом доволен будь,
Плюгавый выползок из гузна Дефонтена!



ИСТОРИЯ СТИХОТВОРЦА

Внимает он привычным ухом
Свист;
Марает он единым духом
Лист;
Потом всему терзает свету
Слух;
Потом печатает — и в Лету
Бух!


1820


Ты и я.
Сатира на Александра I.
Граф Хвостов Дмитрий Иванович (1757 — 1835) — плодовитый поэт, ветеран бранного поля пушкинских эпиграмм почти со времен войны 1812 года.



ТЫ И Я

Ты богат, я очень беден;
Ты прозаик, я поэт;
Ты румян, как маков цвет,
Я, как смерть, и тощ и бледен.
Не имея в век забот,
Ты живешь в огромном доме;
Я ж средь горя и хлопот
Провожу дни на соломе.
Ешь ты сладко всякий день,
Тянешь вина на свободе,
И тебе нередко лень
Нужный долг отдать природе;
Я же с черствого куска,
От воды сырой и пресной
Сажен за сто с чердака
За нуждой бегу известной.
Окружен рабов толпой,
С грозным деспотизма взором,
Афедрон ты жирный свой
Подтираешь коленкором;
Я же грешную дыру
Не балую детской модой
И Хвостова жесткой одой,
Хоть и морщуся, да тру.



Когда б писать ты начал сдуру,
Тогда б наверно ты пролез
Сквозь нашу тесную цензуру,
Как внидишь в царствие небес.


28 окт 2012, 08:49
Профиль

Зарегистрирован: 27 май 2011, 10:09
Сообщения: 858
Сообщение Re: Абсолютная художественная ценность стихотворений на сайте
Толстый еврейской журнал "Новый мир"

Профессионалы...............


О графомании в Сети

Не первый год, составляя WWW-обозрения, я, скажем так, благоразумно обходил (ну разве только чуть трогая) одну из основных для нашего литературного Интернета тем — тему литературной графомании. Сознательно игнорируя тем самым ОСНОВНОЙ массив интернет-сочинений. Потому как единственное определение, которое я мог бы дать этому явлению, выглядит так: графомания — это нечто, похожее — иногда очень даже похожее, до неразличимости похожее — на литературу и тем не менее литературой не являющееся. С подобным теоретическим багажом затрагивать глобальную тему бессмысленно. Но, с другой стороны, явление существует и ждет своего исследователя. И мы рады, что появилась возможность обратиться к специалисту, способному говорить на эту тему предметно. Автором WWW-обозрения в этом номере стала молодой филолог Наталья Конрадова, взявшаяся определить некоторые черты самого феномена интернет-графомании, а также продемонстрировать ее проявления собственно в текстах. Надеемся, что эта статья заинтересует не только широкого читателя, но и специалистов-филологов, накопивших собственный материал для продолжения этого разговора.

Сергей Костырко.



Могучей дланью графомана
Терзаю я бумаги лист,
Как он был бел, невинен, чист,
Как тундры гладь после бурана.

Игорь.

Если проблема графомании существует столько же, сколько сама литература, но вряд ли существовала раньше, то интернет-литературе дождаться появления интернет-технологий было не обязательно. FIDO унаследовала черты множества разных по форме коммуникативных систем — Фидо, локальных сетей радиолюбителей, КСП и т. п., не говоря уже о непосредственных предшественниках — поколениях непрофессиональных литераторов, воспитанных в ЛИТО и других институциях литературной субкультуры. С этой точки зрения русский литературный Интернет можно рассматривать как механически сложившуюся совокупность разнородных текстов, которые “вывешивались”, “висят” и впредь будут “висеть” на необъятных просторах Сети. Но гораздо естественнее взгляд на него как на явление достаточно цельное — как на вполне сложившуюся специфическую субкультуру, в которой есть свои иерархия, тематика, язык, имена, “контингент”, “общность интересов” и т. п. Специфика же, например, в том, что одинаково важными компонентами являются здесь и собственно тексты, и обсуждения (их авторов, литературного процесса в целом или вообще не связанных с литературой проблем), причем иногда обсуждения бывают значительно информативнее, чем тексты.

“Рулинет” — самовоспроизводящаяся и во многом самодостаточная система, предоставляющая возможность наблюдать полный литературный цикл. Проще всего сделать это на примере “интимных” жанров, где цикличность очевидна, да и цикл короток: личные переживания по поводу знакомства и общения в чате приводят к написанию, скажем, любовного рассказа, который затем публикуется на сайте (например, “Проза.ру”), получает отзывы и место в рейтинге и снова обсуждается в чате. Цикл этот вполне может обогатиться за счет критических или даже теоретических статей про интернет-литературу, к чему я, например, вторгаясь сейчас в виртуальное пространство на правах “включенного наблюдателя”, тоже прилагаю некоторые усилия. Авторы, модераторы сайтов (они же часто критики и конкурсное жюри) и одинокие теоретики плавают в наваристом бульоне под названием “Русский литературный Интернет”, изредка появляясь на других информационных полях (бумажные СМИ, сборники произведений и, если повезет, телевидение). Кстати, именно поэтому единственным источником библиографии для академического исследования Интернета является сам Интернет.

Интернет-литература предполагает свои технологии написания текстов, порожденные новыми возможностями, начиная с владения компьютерными и сетевыми навыками и заканчивая умением создавать гипертексты и другие формы интернет-письма. Новые технологии уже сами по себе стимулируют или даже предопределяют порождение текста: не будь в распоряжении части интернет-авторов компьютера и доступа в Интернет, у некоторых из них не возникло бы и самой мысли о писательстве. Поэтому от обычного литературного сообщества интернет-литературная субкультура отличается прежде всего плотной технологической зависимостью. Аналогичную ситуацию можно было наблюдать в компьютерном дизайне на заре его существования, создателями которого были не столько художники, сколько специалисты в компьютерных технологиях (и до сих пор веб-дизайнерами часто становятся заядлые интернетчики, а вовсе не художники).

Сегодня, в условиях массовой и стихийной ликвидации компьютерной безграмотности, чтобы стать интернет-литератором, достаточно овладеть минимальными компьютерными умениями. Уже сама технология становится объектом творческой рефлексии: “Внимательно вглядываясь в окошко синего чата и купаясь в волнах его аквамариновой нежности, я барабанила по клавиатуре усталыми пальцами...” и т. п.

С массовым распространением Интернета и появлением феномена интернет-литературы немедленно — и вполне закономерно — возникли радужные надежды на реализацию постмодернистской программы демократизации художественного пространства, уничтожение критериев “высокого” искусства и внутренних социальных иерархий. Но опыт показал, что потеря конкретных ценностных ориентиров пугает, и очень скоро склонность к иерархизации и “забиванию колышков” в определениях хорошего и дурного вкуса стали доминирующими в дискуссиях и форумах, организациях литературных сайтов и конкурсов. Хорошим маркером этой ситуации выступает тема графомании.

При попытке определить “графоманию” или “графомана” мы оказываемся перед проблемой определения сферы литературы вообще; формулируя критерии собственно графомании, немедленно касаемся критериев “настоящей литературы”. И вправду, что еще, кроме “болезненного пристрастия к сочинительству”, может побудить и писателя, и графомана, и литературную “звезду”, и литературного “аутсайдера” создавать свои произведения? Неопределенность понятия графомании оставляет ей роль “нехорошего слова” во взаимных обвинениях авторов интернет-пространства или, наоборот, функцию символа “демократических свобод”. В последнем случае авторы, занимаясь нарочито апологией графомании, подтверждают тем самым болезненность проблемы.

В российском литературном Интернете слово “графоман” стало вдруг необыкновенно популярным. С этой популярностью связаны уже и собственно интернетовские сюжеты. Скажем, соседство этого понятия с именем Льва Толстого (по итогам поисков в “Рамблере”, это сочетание встречается всего в четыре раза реже, чем сама “графомания”!). Словесная игра с “графами” и “графоманами” существовала и до Интернета (достаточно вспомнить “народную” песню: “Толстой был тоже графоманом, / У графа мания была — / Он целый день писал романы, / Забросив прочие дела”). Тему оживила давно уже “висящая” статья Святослава Логинова о “графах и графоманах”, автоматически подняв рейтинг этой темы и повлияв на самооценку непрофессиональных авторов1. В статье Логинова эффектно демонстрируется полная, как кажется автору, недееспособность Льва Николаевича в качестве мастера художественного слова. Реакция последовала незамедлительно, и сейчас в интернет-пространстве можно встретить противоположные высказывания: “Между прочим, Лев Толстой (будучи гениальным писателем) страдал графоманией...”; “Если это графомания, тогда ради чего люди перечитывают произведения Л. Толстого по многу раз за свою жизнь?” и т. п., — среди которых и обвинения в графомании самого Логинова.

Очевидно было и до Логинова, что в процессе критического осмысления школьной классики граф Толстой будет первым, чьи стилистические способности подвергнутся пересмотру. Здесь я опираюсь не на собственные оценки, а на “индекс упоминаний” нашего героя в “серьезных” научных или “несерьезных” публицистических текстах на заданную тему. Вот что пишет Светлана Бойм: “В широком смысле определение Нордау может относиться к большому количеству писателей, многие из которых — от Бальзака до Толстого — не могли жить и дня без строчки и исписали огромное количество страниц, что само по себе не совсем нормально”; вот как обходится с графьями Михаил Визель: “Сразу оговорюсь, что ничего уничижительного в слово „графоман” я не вкладываю: это просто человек, получающий удовольствие от процесса писания, и граф Толстой ничем не отличается в этом смысле от графа Хвостова. Отличаются только результаты их деятельности, но это уже второй вопрос”; и наконец, шутки ради, вот что “думает” о проблемах прозы Толстого (речь идет о фразе из романа “Анна Каренина”) холодная и рассудительная программа проверки стилистики: “Предложение, трудное для восприятия. В нем 9 местоимений и относительных местоимений. Попробуйте выразиться иначе”.

Однако сами “графоманы” относятся к грамматическим и стилистическим ошибкам немного иначе, явно предпочитая “искренность”, “душевность” и “энергию” формальному профессионализму: “Просто и сильно. Как молитва”; “Написано хлестко, уверенно. Фразы вырваны из состояния души, момента истории. Как наброски чужой боли” и т. п.

Миф о “литературоцентризме” отечественной культуры легко опрокидывается данными социологов2, но продолжает питать литературную среду: традиционно высокий авторитет писательства активно притягивает самодеятельных авторов к местам, подобным гестбукам и чатам. Феномен этот занимает все больше информационного пространства, с одной стороны, впитывая и репродуцируя культурные образцы, с другой — активно заявляя о себе уже не только в Сети. То, что называется “масштабом явления”, больше не позволяет механически рассекать литературное творчество на литературу и графоманию. Вероятно, чтобы “обозреть” графоманию, нужно смотреть на нее значительно шире, чем просто на “недолитературу”, не узкофилологически. Элементарный социологический закон гласит: чем больше текстов порождает сообщество, тем проще вывести общие правила и закономерности их построения. Именно с этой точки зрения и следует, видимо, подходить к столь разнообразным на первый взгляд проявлениям индивидуального литературного творчества тысяч людей.

Для начала представим, что литературное произведение — дом, возведенный по определенной строительной технологии. Нас в данном случае интересуют графоманские кирпичные дома, открывающие взгляду саму технологию, структуру и тип материала. Кирпичи — это такие “уплотнения”, которые перемещаются из одного текста в другой; изымаются из устойчивых жанров и используются в графоманских текстах; они производятся по единой технологии и легко узнаваемы. Проще говоря — клише. Если присмотреться внимательнее, можно обнаружить, что не все кирпичи-клише имеют единую природу: они могут отличаться по цвету, фактуре или размеру в зависимости от породы глины, которая используется. А количество “глиняных пород” не бесконечно — пальцев одной руки хватит, чтобы перечислить основные.

Прежде всего, чтобы делать модную литературу, необходимо владеть современными литературными приемами. Правда, все, что происходило в литературе после 80-х годов, пока еще не стало стройматериалом и потому, как правило, графоманами игнорируется, как это бывает и в архитектуре, где “провинциальные” стили могут отставать от “столичных” на несколько десятков лет. Зато обнаруживается обилие западного модернизма (Борхес, Маркес, Джойс, Миллер, Кафка) и постмодернистской “брутальной” поэтики (в хит-параде уверенно лидирует Пелевин). В отдельное пространство стоит выделить мистические и фантастические жанры — их популярность очевидна. Можно продолжить перечисление литературных ориентаций, но мне кажется, плодотворнее сосредоточиться на, так сказать, мейнстриме интернет-графомании.

Ввиду весьма низкой литературной образованности массовый графоман лишен возможности следовать литературной моде, и ему остается полагаться на более близкий ему материал — русскую и советскую классику из круга школьной программы. Эта литература давно растворилась в “общих местах”, превратилась в фразеологию, неотличима от “скрепляющего раствора”, поэтому вычленить ее из потока иногда не просто. Тем не менее самые добротные и гладкие кирпичи привычного цвета сделаны по “отцовским” технологиям:

“Ах, наше беззаботное, милое детство. Как, на удивление, быстро и незаметно ты проходишь, подводя нас за руку к порогу нашей юности... Мы стояли на развилке дороги жизни, полные радости и надежд на светлое будущее...”

Или:

“Мимо пробегали вереницы домов, едва прикрытые молодой зеленью аллей. Солнечные блики, весело играя, отражались в стеклах...”

Чем “наивнее” графомания, тем скуднее ее запас литературных аллюзий и образцов. В ней концентрируется лишь наиболее удобное для воспроизводства — давно сложившееся, “упакованное”. Именно поэтому в поисках регулярных законов, которые управляют литературным творчеством “начинающих писателей”, логично обращаться к простым формам письма. А в них доминирует сентиментально-любовный жанр — самый массовый и формульный. Пожалуй, это базовый жанр для писательства вообще, если вспомнить о юношеской лирике, которую лишь малая часть авторов покидает, чтобы обнаружить себя в “большой” литературе.

В этом контексте поиски “кирпичей” сразу приводят к собственно “формульной” литературе — “карманным романам”3, которые иногда благодаря серийности и массовости относят не к литературе, а к средствам массовой информации и коммуникации. Присутствие такой литературы как самого очевидного и навязчивого любовного дискурса в графоманских произведениях дано непосредственным и явным образом. Кажется, достаточно обратиться к любовной тематике, чтобы сразу начать писать дамский роман импортного типа. Интернет-авторы действительно используют его наиболее клишированные приемы: здесь часто “крадут спокойствие”, “дарят счастье”, ощущают “нежность манивших губ”, “тонут в страстном поцелуе” и т. п. В наибольшей степени это касается описаний:

“Она была в изящном темно-зеленом костюме, который очень шел ей. Приталенный жакет и узкая короткая юбка подчеркивали красивую фигуру и стройные ноги в дымчатого цвета чулках и модных туфельках. Умело подкрашенная, с красиво уложенными волосами, она выглядела неотразимо”.

Или:

“...шелковистые, черные, как вороново крыло, волосы, словно ручейки, струящиеся по плечам, от них исходит тонкий аромат жасмина, и этот сладкий запах дурманит, сводит с ума... Длинные темные ресницы порхают, словно бабочки, отбрасывая тень на нежные щеки”.

Однако подсознательная ориентация на поэтику “карманного романа” вовсе не приводит к ее точной репродукции, законы жанра не срабатывают, хотя автор этого очень хочет: почти любая попытка создать “кондиционный” любовный роман заканчивается неудачей. Под “говорящими” именами-никами (“Бегущая в ночи”, “Дикарка” и другие) авторы вывешивают на серверах свободной публикации свои тексты о “несчастной любви”, “боли”, “усталости” и “слезах”. Эти “формулы” явно берут начало в других жанрах — для этих кирпичей существует иная глина.

Вряд ли неудачи в создании произведения жанра массовых романов связаны лишь с литературной неумелостью авторов. Скорее это происходит благодаря совершенной неадекватности глянцевых любовных сюжетов другим, более естественным и прочным, основаниям любовной литературы. Относительно недавно в поле внимания филологов и фольклористов попала “наивная литература” — тот род письменности, у авторов которого отсутствуют не только претензии на создание литературного произведения, но и на письменный язык вообще (тем более язык литературный). Собственно художественных текстов среди наивной литературы почти нет. Все они относятся к жанру “девичьих рассказов”, переписываемых друг у друга девушками старших классов, и повествуют о первых опытах любовных отношений. “Девичья” литература не менее клиширована, чем массовый любовный роман, но основным отличием, кроме вполне понятной бедности лексики и грамматических нарушений, является обязательность трагической концовки (“их похоронили в одной могиле” — вот одна из формул финала):

“Он очень ее любил, но сделал это ради того, чтобы его не считали трусом. Как выразились его друзья, с которыми он поспорил, что в эту ночь он станет мужем этой девушки. На ее могиле, все обдумав, он решил. Он пошел на крутой обрыв реки, бросился вниз на камни и разбился”.

Сегодняшние исследователи взаимоотношений западного и отечественного любовного романа отмечают, что повторить полностью западный вариант отечественному автору, даже профессиональному, не удается практически никогда. Девичий же рассказ “всплывает” в графоманских текстах значительно чаще, возможно, потому, что он в свою очередь тесно связан с романтической и сентиментальной литературой первой трети XIX века.

Именно тогда, в момент становления новых (светских, гражданских, эстетических — каких угодно) функций литературы, зафиксировался образ литературности как таковой. Поэтому основные традиционные, привычные, массовые представления о литературе связаны с писательской практикой конца XVIII — начала XIX века. Это и романтический характер художественных приемов (“любовь — кровь” и “розы — морозы” тоже оттуда!); и доминанта поэзии (в этом смысле проза воспринимается как падчерица поэзии, неполноценность которой можно компенсировать усиленными “поэтизмами”); и ориентация на Трагическое как единственно возможное Возвышенное; наконец, это такое понимание литературности, которое находится в оппозиции к “жизненности”. Никакие “критические реализмы”, гражданская поэзия и социальное проектирование в литературе второй половины XIX века уже не смогли изменить того основания массового писательства, которое выражается формулой: “красиво о Высоком”.

И если такое представление о писательстве изначально было в центре отечественной литературной теории и практики, то, по ходу возникновения новых литературных установок, оно устаревает, перемещается из центра на периферию, растворяется в “народной” литературе. В относительно чистом виде это представление можно увидеть сегодня, скажем, в упомянутых “девичьих рассказах”, где на основе нет больше никаких литературных “наслоений”. Их коллективный автор в процессе трансляции “правдивых историй” воссоздает структуры, стоявшие когда-то у основания литературы.

И интернет-графоманы при попытке создать текст, например, о любви автоматически следуют шаблонам “девичьих рассказов”, изредка прерывая их описаниями в стиле “карманных романов”. Статистика дает здесь интересные результаты: в графоманских текстах в несколько раз чаще, чем в любовных романах (не говоря уже о других беллетристических текстах), встречаются слова, связанные с возвышенными, поэтизированными эмоциями (“боль”, “одиночество”, “душа”, “слезы”, “волнение”, “взор” и т. п.) и с общими категориями, обычными для философского дискурса (“жизнь”, “правда”, “мир”, “вечный”, “будущее” и т. п.).

Если стимулом к написанию являются личные переживания и обиды и стремление “экспортировать” их в интернет-сообщество (дальше — всем), то происходит это формульно-безлично, благодаря чему графоманский текст идеально вписывается в ряд других графоманских текстов и служит индикатором существования особого каноничного жанра “наивной графомании”. В таком соотношении индивидуального и общего сходство с любовным романом велико.

Но в содержательном плане идеальная внешность героев, рекламная роскошь предметного мира и обязательный happy end импортных романов явно конфликтуют в пространстве интернет-графомании с подростковой жаждой красоты, акцентом на внутренних переживаниях и трагической развязкой в традиции “девичьих рассказов”. Зато графоманские тексты открыты для самого разного рода нелитературных ресурсов, которые по функциональному принципу вкрапляются в ткань повествования. Вот, скажем, неискушенный автор решает написать исторический любовный роман, однако знания об эпохе у него ничтожно малы. Помимо самих любовных романов, доступны разве что школьные учебники истории:

“Все люди на балу осознавали могущество и влиятельность ее религиозных родителей, к которым относились с большим уважением и боязнью. Религия всегда имела большое влияние на власть, а иногда и полностью брала ее в свои руки”.

Или, например, описывая туристическое путешествие, автор обращается к рекламным буклетам или заученному рассказу экскурсовода (в последнем случае речь не перестает быть письменной по своей структуре):

“Луксор, небольшой городок на правом берегу Нила, известен своим Каркакским храмом, а особенно колонным залом фараона Сети Первого, состоящим из ста тридцати четырех шестнадцатиметровых колонн с цветными барельефами...”

Подходя к описанию какой-либо “функциональной зоны”, автор словно включает реле, отвечающее за определенную тему, и транслирует ее целыми блоками. Там, где готовый блок кончается, автор снова принимается за судорожные поиски повествовательного пути. При прочтении таких текстов возникает комический эффект. Он связан с тем, что автор не умеет работать с клише, то и дело нарушает стилистику и ломает гладкую поверхность “кирпича”. Отсюда — несоответствие разных частей фразы, смесь высокого слога с разговорными оборотами, характерная для наивной письменности вообще (“12 апреля лучший летчик-испытатель — Юрий Гагарин — полетел в черное неизведанное небо”). В результате у “искушенного” читателя есть шанс насладиться теми стилистическими “изломами”, которые, так сказать, обнажают смыслы задействованных литературных клише:

“Через несколько минут после завязавшегося разговора Витя признался Наташе в любви, и именно тогда она поняла, что он как раз тот самый человек, который ей нужен”.

“Айнур частенько заходила в Интернет и искала то, чего ей так не хватало. Ей не хватало любви, огромной и чистой, как небо”.

“Они улыбнулись друг другу, и у Леночки внутри что-то тихо щелкнуло, так бывало всякий раз, когда она встречала мужчину своей мечты”.

Иногда литератор старательно вводит новые обороты и строит новую фразеологию, и тогда появляются: “поиски гейзера новых сил”, “отдать все до последнего градуса Цельсия”, “закат цвета убитого комара” или “груз депрессии под сердцем”.

Если литератора можно назвать архитектором, тщательно продумывающим общий план здания, а уж затем детализирующим проект, то графомана мы смело записываем в строители — он кропотливо складывает кирпич к кирпичу и возводит стены. Означает ли это, что они испытывают разные чувства? Вопрос останется без ответа, если только не будет изобретен Прибор Для Измерения Качества Чувств.

Там, где кончается архитектура, а стало быть, и профессиональная зона литературного критика, начинается строительство — то есть материал для работы социолога, культуролога, антрополога, выявляющих структуру здания и технологические решения постройки. И материала хватит всем — мы лишь попытались сделать первый шаг в сторону понимания необъятного пространства графомании, которая, несмотря на огромное количественное преобладание, остается маргинальной прослойкой между литературой и народной письменностью.

1 Выражение “непрофессиональные авторы” — это моя вполне ханжеская попытка замены термина “графоман”, признанного выше “неработающим”.

2 Большой процент публики не читает вообще, примерно такое же количество читает детективы, тонкий слой культурных “консерваторов” читает классику, и гораздо меньше читают современную отечественную и зарубежную литературу.

3 Сведем здесь к этому определению (pocket books) все “многообразие” жанров массовой коммерческой литературы.


28 окт 2012, 10:19
Профиль

Зарегистрирован: 27 май 2011, 10:09
Сообщения: 858
Сообщение Re: Абсолютная художественная ценность стихотворений на сайте
Много букафф.
Точно так же потому не стоит кому попало лезть в литературу.
литературоведение в стихотворной форме не изображается.
Так как многа букафф в нем.

:lol: :lol: :lol:

Приходит богатый в книжный магазин:
_ Э-э. У вас эти ... как их? ... А, у вас книги есть?

Современый селфмейдмейден из тупой и безграмотной быдлоЭрефии.


Вячеслав, что Вы думаете по поводу соотношения эллипсисов в стилистке поэзии метаметафористов и современной андеграундной контркультуры Запада - например, с поэзией хиппи США?

Статистика.

Эрефия - одна из самых нечитающих стран в мире.
Всем мещанам и прожигателям жизни по ТельАвидению - дальнейших успехов в одичании и обыдлении!


28 окт 2012, 12:41
Профиль

Зарегистрирован: 21 апр 2009, 19:59
Сообщения: 1665
Сообщение Re: Абсолютная художественная ценность стихотворений на сайте
Я написал два стихи в защиту от графоманов и гениев:

* * *

Ах, если б был поэтом я!
А так я просто сочиняю,
Быть может зря или не зря,-
Об этом только Время знает.

Ах, если б был поэтом я!
А так я просто сочиняю,
Над строчкой каждою скорбя,
Когда ее в мир отпускаю.

Ах, если был поэтом я!
А так я просто пыль пускаю
В глаза всех тех, кого, любя,
Обманом избранным ласкаю.

Ах, если б был поэтом я! –
Во мне бы видели поэта,
Мои творения хваля,
И даже это, даже это!

Ах, если б был поэтом я! –
То б сердцем слышал звуки неба,
Которые людей пленя,
На миг хоть отвлекли от хлеба.

Ах, если б был поэтом я! –
То был бы недоволен жизнью,
Свою судьбу зло прокляня
Возвышенною, чистой мыслью.

Ах, если бы был поэтом я!
А так я просто сочиняю…


из 5 альбома

* * *

Люблю я критиков ужасных,
Их строгий нрав, их пылкий вид,
Их изощренность мыслей ясных,
Их трезвость, словно динамит.

Люблю, целую их и нежусь
В оценках творческих натур:
«Иль ругану, или повешусь!
Блистатель, тоже мне, халтур!»

Львы, леопарды, тигры, волки,
И остальное все зверье
Не так страшны, как эти толки,
Как на кладбище воронье.

Но часто вдумчивый читатель,
Просто мудрейший человек
Мне ближе к сердцу, чем ласкатель,
Искатель гениальных век.

Все. Продолжения не будет.
Критик всегда ведь выше нас.
А настоящий не забудет,
Что, может быть, не пробил час…

(Все. Продолжения не ждите.
Критик по правде выше нас.
Таланта мощность вы уймите, -
И критик будет рад за вас).


из 9 альбома


28 окт 2012, 13:24
Профиль

Зарегистрирован: 27 май 2011, 10:09
Сообщения: 858
Сообщение Re: Абсолютная художественная ценность стихотворений на сайте
Алексей Алехин

ПОЭТ БЕЗ ЧИТАТЕЛЯ


Ты царь: живи один.
Пушкин


Стихов нынче не читают.
С этого неутешительного факта мне приходится начинать уже третьи заметки. И не последние, боюсь.

Сборнички выходят смешными тиражами, и те не раскупают. С грехом пополам расходятся “избранные” тех, кто еще на слуху (то есть обрел известность лет десять, если не сорок назад). Но по большей части, боюсь, судьба их та же — стоять на полке, только не магазинной, а домашней: берут, чтоб были. А главное, к текущей поэзии они отношения не имеют: ей свойственно являться в новых книгах. Лучшая, на мой взгляд, из таких книг за последние лет десять — “Фифиа” Олега Чухонцева — вышла в 2003-м тиражом 500 экземпляров. И до сих пор не распродана.

Можно сетовать на суетность, легкомыслие и душевную лень разбежавшихся поклонников, но кто сказал, что они должны нас читать? Вот, 9/10 сограждан наших никогда не были на балете (а из тех, кто побывал, 3/4 ничего в нем не нашли) — и что? Что-то я не встречал в печати панических всхлипов по этому поводу. Правда, балетных театров — единицы, и они по большей части заполнены. А стихотворцев, выпускающих свою продукцию книгами, как подсчитал старательный Сергей Чупринин, не то 14, не то 15 тысяч. Проблема, однако, в том, что настоящих поэтов не больше, чем балетных театров. Но и у них “партеры” пустуют.

Вообще-то, удивляться, что у стихов мало читателей, довольно глупо. Стихотворение это не картина, которую можно, купив, повесить на стенку и любоваться мимоходом — или показывать гостям, пришедшим в дом. И не два часа балета, которые в крайнем случае можно пересидеть в золоченом бархатном кресле, поглядывая на красивые плечи соседки через ряд, или на знакомую по телевизору физиономию олигарха в ложе, да еще и в буфете выпить коньяка или шампанского. Короче, никакого общественного престижа в наше время чтение стихов не обещает, а напротив — требует, как и во все времена, серьезного душевного усилия.

Да и в другие времена их никогда особенно не читали. Поэзия вообще — для немногих. Востребованность ее, сравнительно с другими приманками цивилизации, совсем невелика. И так от веку, недаром Колизей вмещал 55000 зрителей, а домашний “поэтический театр” Мецената, где оглашали свои творения Гораций с Вергилием, — всего несколько десятков слушателей. И это, думаю, еще весьма лестное соотношение, объясняемое лишь недостаточной поместительностью прославленного амфитеатра.

Читая учебник по истории литературы еще можно впасть в заблуждение: обилие литературных кружков, соперничающих поэтических групп и школ, разящих манифестов, особенно на пиках развития поэзии, создают иллюзию столь же кипучей читательской реакции. Но не забудем, что судим-то мы, главным образом, по воспоминаниям и поздним свидетельствам самих героев и участников этих баталий. Если им поверить, то великий наш поэтический Серебряный век и правда отбоя не знал от читателей и почитателей: переполненные залы Тенишевского училища, Политехнического, триумфальные гастроли футуристов с подвешенным над сценой роялем...

Вот только тиражи выходивших тогда сборников рисуют несколько иную картину. Возьмем первые издания. Брюсовский “Urbi et orbi” (1903) и Блоковские “Стихи о Прекрасной Даме” (1905) — по 1200 экземпляров. “Громокипящий кубок” “короля поэтов” Северянина (1913) — 1000. “Облако в штанах” вовсю раскрученного Маяковского (1915) — 1050. А “Камень” Мандельштама (1913) и вовсе 300. Как видите, вполне сопоставимо с нынешними.

Так что скорее следует задуматься, почему довольно много людей все же стихи читают. И отчего временами их бывало очень много.

Собственно, единственным таким временем повального обращения к написанному стихами был советский период. То же “Облако в штанах” уже в 1925-м вышло 50-тысячным тиражом, а в 60-е годы даже первые сборнички молодых стихотворцев выпускали тысяч по 20 (например, “Струна” Беллы Ахмадулиной), а знаменитого Евтушенко — по 100 и по 200 тысяч (не говоря, разумеется, о всяких грибачевых-софроновых — и ведь тоже раскупали!).

Об этом-то уникальном, хотя и продолжительном феномене все и вспоминают: “тогда стихи читали и слушали тысячи!”

И действительно — читали и слушали. Почему?

У не переведшихся еще поклонников единственно верного учения ответ, разумеется, готов: все объясняется исключительной духовностью советского общества. Но есть, пожалуй, и другие объяснения.

Начнем с тех, кто слушал. Я сам юнцом — и это одно из ярких воспоминаний моей жизни — протискивался через ряды конной милиции в Лужники. Нас были тысячи. Мы брали переполненный Дворец спорта едва ли не приступом. И все мы искренне верили, что стремились туда, в пестревший несметными рядами зал с микрофоном на пока еще пустующей, но уже вовсю освещенной прожекторами сцене и там же несколькими креслами, которые вот-вот займут наши кумиры... — в общем, что в этот почти античный амфитеатр (вот он, реванш за Колизей!) мы стремились ради поэзии, святой поэзии, и только ее одной.

Я думаю, само описание этого действа должно напомнить поколению нынешнему хорошо им знакомое, а нам неведомое, запретное: рок-концерт.

Но дело, разумеется, не только в пьянящей рок-концертной атмосфере. В сущности, мы шли на эти грандиозные (и гораздо меньшие по масштабу, но не по ажиотажу) поэтические вечера в первую очередь за глотком свободы. Они заменяли нам все: и настоящие газеты, и политический клуб, и свободный диспут, и молодежную массовую культуру (хотя теперь я совсем не в восторге от молодежной массовой культуры), и много чего еще. Но и поэзия там тоже была — или, по крайней мере, бывала. Это правда.

Однако ведь и помимо поэтических вечеров стихи раскупали и читали. А еще перепечатывали на машинках не только в знаменитых четырех, но и в пяти, и даже в шести копиях, на последних из которых буквы уже выглядели почти что водяными знаками, — и эти блеклые листочки передавали друг дружке хорошо если на день, а то на одну ночь, и именно с них мы впервые прочли стихи и Мандельштама, и Гумилева, и уж совсем нам безвестного до того Ходасевича.

Больше того: для большого слоя условно называвшихся “интеллигенцией”, а на деле просто более-менее образованных людей, причем отнюдь не только гуманитариев, неприличным было этих стихов не знать. Они были своего рода паролем для входа в круг, в социум. И, думаю, в какой-то мере помогали этому малому социуму выжить в окружавшем его “большом” мире покорения целины, противостояния агрессивному блоку НАТО и охоты на тунеядцев.

И тут я готов согласиться, что такое гипертрофированное (и, в общем, лестное для поэтов) внимание к поэзии, да и не только со стороны общества, но и, по необходимости и вслед за ним, в глазах власть предержащих — порождение советского режима. В сущности, на поэзии с ее “тайной свободой” (меньше на прозе, отчасти на театре) сосредоточилась культурная жизнь подопытного общества, обеспечивая ему какое-то подобие духовной активности. Потому что степень свободы в хороших стихах, даже если они о бабочке, перелетающей из света в тьму, или про снег, пахнущий яблоками, — невероятно велика. И даже в не очень хороших. Что, кстати сказать, безупречно чуяла власть, растаскивая с помощью дружинников по милицейским участкам не только чтецов, но и слушателей самодельных стихов у памятника Маяковскому.

Собственно, схожая картина наблюдается при всех тоталитарных режимах: поэт неизменно оказывается “больше чем поэт”. Насколько мне известно, стихи активно читали в гитлеровской Германии. Во Франции в годы немецкой оккупации их печатали на листовках. И в Китае вот уже две тысячи лет не перестают чтить, читать и цитировать. Так что если кому нужен рецепт возвращения многотысячных аудиторий, он лежит на поверхности.

Но по мне уж лучше вовсе без читателей стихов, чем с генсеком.

Только теперешним поэтам от этого не легче.

Бог с ними, со стадионами и стотысячными тиражами, но нельзя же совсем без читателя. И без минимальной известности — хотя бы в кругу культурных людей. Потому что для поэта известность не просто вопрос суетного честолюбия — чтоб на улице узнавали и пальцем тыкали. Это возможность, опять-таки, быть прочитанным.

Впрочем, нынче не читать стихов и напрочь не знать поэтов не стыдно. Вот, недавно, две самодовольные дамочки из телевизора при имени Олеси Николаевой, ставшей лауреатом национальной премии “Поэт”, изобразили удивление: мол, а кто такая?

Положим, дамочки соврамши — этого-то поэта они уж точно знают, просто выбор жюри им не понравился. Но ни они, ни множество других, присвоивших себе право вещать и просвещать, боюсь, и правда дальше Евтушенко-Вознесенский-Ахмадулина ничего не знают и не помнят. А самые продвинутые остановились на Пригове.
Да что там говорить, стихотворцев, заявивших о себе позже начала 90-х, когда журналы еще выписывали, никто за пределами самого узкого литературного круга знать не знает. Журналы-“толстяки”, в которых традиционно и происходят встречи новых поэтов с публикой, сами на грани вымирания. А десятки тысяч стихотворений, “вывешенных” в Интернете, только уж совсем наивного новичка введут в заблуждение: сколь-нибудь сносные творения в этих вавилонах — иголки в стогах графомании. Никто их там не найдет.

“Быть знаменитым некрасиво” — хорошо писать, когда ты знаменит. А если безвестен и живешь в Туле или в Астрахани? Да, по совести, и Москва с Петербургом не многим в этом отношении лучше.
И тут возникает соблазн.

Соблазн заявить о себе во что бы то ни стало. Заявить о себе каким угодно способом. Встроиться в “видеоряд”. Хоть поплясать на сцене.

Не знаю как в других городах, а в Москве и Питере всевозможных поэтических действ ежевечерне — тьма. Доходит до смешного: “командный чемпионат по поэзии”. И ладно б шутка, ну, разок поваляли дурака, а то с расписанием “игр”, четвертьфиналов-полуфиналов, что твоя Лига чемпионов!

Вроде бы что плохого: не читают стихи, так хоть пусть послушают. Но “перформанс” не заменяет книгу. Я вот весьма уважаю Чайковского, но по опере “Евгений Онегин” знакомиться с Пушкиным мне в голову не придет. А тут, увы, совсем даже и не Чайковский.

Впрочем, есть и такое мнение, что все это вовсе не эрзац а именно что другая поэзия. В одной телевизионной говорильне, где мне тоже довелось поучаствовать, Дмитрий Пригов даже подвел базу: дескать, нельзя эту новую поэзию оценивать по критериям той прежней — не судим же мы о музыке в стиле кантри по меркам симфонической.

Я с ним вполне согласен. Вот только не надо делать вид, что в искусстве все жанры равны. Я не предлагаю оценивать частушки по канонам эпоса. Да и частушки люблю — бывают просто чудо. Но если пришлось бы выбирать, на необитаемый остров взял бы все ж не сборник, составленный Старшиновым, а “Илиаду” в переводе Гнедича. Не говоря уже о том, что как-то в голову не придет предположить, что эти веселые народные катрены — новая, а значит как бы и высшая ступень по сравнению с Гомеровой.

Назойливое, прямое общение с публикой не идет на пользу поэту: “обращение к конкретному собеседнику обескрыливает стих, лишает его воздуха, полета” (Мандельштам). Не идет оно и на пользу публике. Облегченное всегда норовит вытеснить то, что посложней, попросту говоря, портит вкус.

Минувшим летом мне удалось снова посмотреть “Затмение” Антониони. Я фильма не видел сорок с лишним лет. Судя по толпе, ломившейся в кинотеатр, не только мне он запомнился как один из непревзойденных шедевров. Память не подвела, кино гениальное. Но вот что поразило: время от времени публика в зале... смеялась.

Пусть скажут те, кто хоть однажды видел этот фильм: есть там хоть одна реплика, ситуация, кадр, которые могли бы претендовать на смешное?

Думаю, неадекватная эта реакция объясняется очень просто: привычкой. Привычкой к заполонившей экраны киношке, которой ведь без приправы, рассчитанной на смешок, никак не обойтись — все равно что без секса.

Увы, к облегченной поэзии это тоже относится. И результат производит — тот же.
Я помню, как Евгений Рейн после одного из выступлений раздраженно заметил: “Ну чего они во время стихов смеются?”

Смех в зале был одобрительный. Но поэт был прав: ничего потешного он им не читал.

Не потеряем ли мы, обретя приветливо хихикающую публику, и последних своих читателей?

Вообще-то, мы их почти уже потеряли — я ведь с этого и начал.

Потеряли, так сказать, просто читателя: не литератора, не преподавателя словесности, не студента, которому завтра сдавать зачет по русской литературе ХХ века. Потеряли традиционно тяготевший к поэзии культурный слой.
Можно сослаться на скверные стихи, что нынче пишут. Так они ведь и Пастернака не читают, не говоря уж о Державине.

Можно предположить, что поэзия, три столетия служившая осью отечественной культуры, просто из этой роли выпала. Но ведь ни проза, ни театр, ни музыка, ни живопись ее не заменили.

Такое впечатление, что в сторону отодвинута вообще культура. И это окажется близко к истине.

Поэзия — всегда квинтэссенция национальной культуры. И если последнюю оттеснила цивилизация, то что плакать по волосам?

Механизм случившегося очевиден. Выйдя из пространства за железным занавесом в разомкнутый мир цивилизации, общество пережило что-то вроде кессонной болезни, да еще и при выходе порядком ободрало бока, до сих пор не зажившие. Масса случайных поклонников поэзии нашла себе кучу других, более привлекательных культурных развлечений — от видака и концертов заезжих звезд до путешествий по всему белу свету. А большей части законных ее читателей просто не до стихов: крутясь на трех работах, отрабатывая гранты, репетиторствуя, к вечеру не только нового сборничка не откроешь, но и в заветного Пастернака-Мандельштама не заглянешь — поваляться часок перед тем же телеком, или с дедиком в руках, да и спать.

Но настоящая проблема еще глубже.

Потому что оттеснение культуры цивилизацией — тенденция всего западного мира, с которым мы запоздало, но сближаемся. И миновав свой “переходный” период мы никуда от нее не денемся.

Причем вторая первую даже не вытесняет, а поглощает — перерабатывает и превращает в пригодный для массового употребления продукт. И штучному явлению искусства — а оно и ценителей имеет штучных — в этом массовом производстве места нет. Как говорил мне в свое время один из пионеров частного российского книгоиздательства, “я печатаю не книги — я печатаю деньги”.

Собственно, пусть не в таких масштабах, это было всегда. Но массовая (тогда это называлось “народная” или погрубей: “простонародная”) культура уравновешивалась — аристократической. Причем когда на смену аристократии родовой пришли бароны денежного мешка, они за предшественниками и в этом отношении, пускай с издержками, потянулись.

Вот уже второй век движение западного общества идет по компасу тотального “демократизма”, понимаемого, главным образом, как равенство всех и всего (от которого, кстати сказать, всего полшага до вожделенного “массового спроса”). Не стану говорить о социальной стороне дела с ее навязшей на зубах политкорректностью и стиранием граней между полами до полного их смешения в пределах одной человеческой особи, но в области культуры дело явно зашло слишком далеко.
Потому что культура в принципе не демократична, а, напротив, иерархична. И не только в том смысле что в искусстве как раз все не равны: ни жанры (не оспаривая Тынянова: в сущности, он говорил о сдвигах внутри жанров), ни творцы (одни явно лучше других), ни “потребители” — способных прочитать беллетристику Довлатова во много раз больше, чем готовых не то что оценить, но хотя бы одолеть Бродского.

И может быть, культуре, которая, как ни крути, определяет лицо любой цивилизации, пора переложить руль, вернувшись к принципу аристократизма (или, если лучше для уха, элитарности) — аристократизма духа, задающего тон, служащего образцом для подражания, маяком — уводящим от пестрой помойки масскульта.

Если честно, я не вижу иного выхода. И если, как я верю, это случится и культ высокого искусства (не подделок вроде поставленного на конвейер “элитарного” псевдоавангарда, сменившего для “эмансипированного обывателя”, как окрестила его Лидия Гинзбург, базарных лебедей, умилявших прежнего, неэмансипированного) вернется, поэзия неизбежно окажется пусть и не ходким товаром, но — высокой и оберегаемой ценностью.

Ну а поэтам сам Бог велел претендовать на аристократический камзол. Они ведь свой древний род ведут как минимум от Гомера...

Сегодняшний стихотворец, получающий за свои творения (если заплатят) жалкие гроши, сплошь и рядом на свои средства выпускающий книги, которых к тому же не хочет брать магазин, никем не знаемый и, честно сказать, мало кому за пределами цеха нужный, как нельзя дальше отстоит от этой радужной картины.
Но “поэзия есть сознание своей правоты” не только в творчестве, но и в жизни. (Кстати, мне не случайно в этих заметках приходится чаще других цитировать Мандельштама: он ведь был ровно таким изгоем и в разгул советского многотиражного поэтического праздника.)
Я плохо верю в феномен “непризнанных гениев” — т.е. при жизни напрочь отвергнутых всеми — и читателями, и критикой, и собратьями по цеху, — а потом вдруг оказавшихся крупным явлением искусства. Это редчайший случай, я лично знаю только один, да и тот из области живописи: Ван Гог. Но что порою замечательные поэты при жизни ценились сравнительно узким кругом единомышленников и знатоков, а “публикой” — куда ниже своих более счастливых, но после канувших в небытие современников, — это не такая редкая история.
И отчасти даже закономерная. Одиночество, увы, нормальный спутник художника, особенно эволюционирующего в своем творчестве, а значит живого. Об этом еще в пушкинском наброске о Баратынском: “...поэт мужает, талант его растет, понятия становятся выше, чувства изменяются... А читатели те же... Поэт отделяется от них, и мало-помалу уединяется совершенно”. Кстати, и сам поздний Пушкин не избежал той же участи: современники полагали, что “исписался”.
В определенном смысле к любому настоящему поэту может быть приложено то, что Георгий Адамович писал о поэтах-эмигрантах. В сущности, он — эмигрант и в своей стране: говорит на языке, который мало кто понимает, заботится о ценностях, которые мало кто разделяет. Разница в том, что это — в случае творческой удачи — эмиграция в будущее. В общем, “вечности заложник”.
И все же в существовании “более или менее далекого, неизвестного адресата” “поэт не может сомневаться, не усумнившись в себе” (снова Мандельштам, как известно, не усумнившийся и не ошибшийся). И если поэт устоял, то еще вопрос, кому сочувствовать, а кому завидовать. Ведь в конечном счете 10000 поклонников, собравшихся на стадион, это... скажем так, чтоб не обидеть кого из современников: Надсон. А те же 10 тысяч, но на поколение, зато на протяжении двух веков — как раз Баратынский.

Поэтическая слава — сладкая вещь. Но прижизненная слава это, по сути, плата вперед. И как всякая предоплата — чревата осложнениями при выполнении контракта.

Ведь “славу” во все времена обеспечивает “массовый” читатель. А он так и остался на уровне прежнего Асадова или нынешнего А.Дементьева (между прочим, по статистике книжных магазинов — самого покупаемого из современных поэтов). Банальная поэзия востребованней, но и воспитывает банальность. Причем не только в читателе, и следы этого экстенсивного стихопользования, увы, приметны в позднем творчестве большинства наших кумиров 60-х годов.
Трудно писать разом и для Бога и для публики.

У публики — по пушкинскому определению, “черни” — к поэзии потребительское отношение: “...А мы послушаем тебя”. “Бывали целые эпохи, — процитируем в последний раз Осипа Эмильевича, — когда в жертву этому далеко не безобидному требованию приносились прелесть и сущность поэзии”. Вот так.

Нам страшно повезло: стихов нынче не читают.

Досадное отсутствие читателей, вынужденное уединение поэзии — предоставило ей редкий шанс.

Перестав быть не только мало-мальски значимой статьей дохода, но и сколь-нибудь существенным общественным фактом — куда уж стихотворцам до шоуменов из телевизора! — поэзия вновь получила возможность сделаться просто искусством. Тем самым чистым искусством, над которым потешалась революционно-демократическая критика и которое единственное остается от всей мировой поэзии. Даже и от пушкинской — право, ну ведь не “Во глубине сибирских руд...” вы станете перечитывать перед сном, если принадлежите к той редкой породе людей, у кого лежит томик Пушкина на прикроватной тумбочке.

Поэту, если он поэт, бывает лучше без читателя. Кстати, самые прозорливые додумались до этого еще в те времена, когда спрос на читающих с эстрады стихотворцев если не превышал, то едва ли не сравнялся с предложением. “...Я всю жизнь хотел жить в тени, в своей нише, оставляя только тексты — я не люблю этого слова, ну, скажем так — сочиняя нечто, что будет жить само по себе, вне воли и имени автора. Это единственное, на что Господь нас сподобил. Все остальное — от лукавого”. Это Олег Чухонцев, из его речи при вручении Пушкинской премии 1999 года. Кто знает его творческий путь, знает, что сказанное — не пустые слова.

В наше время, когда полмира посходило с ума на своем праве на самоопределение, заветное самоопределение само свалилось на поэтов: слава Богу, мы им нынче не нужны! Поэты остались в одиночестве, но в неплохом одиночестве: с карандашом и бумагой. Напобывавшись “больше чем поэтами”, они могут теперь побыть самими собой. Они — по крайней мере, временно — никому ничего не должны. Работа поэта вообще кончается, как только стихотворение перебелено. В крайнем случае, когда вышла книжка и несколько вещей из нее прочитаны на устроенной издателем презентации.

И вообще, его дело думать о читателе в потомстве, а не о том, который “в поколеньи”. И — беседовать с Богом. Или с облаком.

Я написал: поэт одинок, как эмигрант. Но все же не как Робинзон на необитаемом острове.
Тот же Олег Чухонцев, который всю жизнь по возможности избегает публичных выступлений, нередко читает или показывает новые стихи друзьям-стихотворцам.

В сущности, если поэт в ком и нуждается в поколенье, то в собратьях по цеху: не во всех разом, быть может, всего в двух-трех, но именно что в собратьях по перу.
И это понятно, потому что поэту нужен не всякий читатель, но тот, кто стихи и любит, и глубоко чувствует, и понимает. А это чаще всего и есть стихотворцы. Это с ними — с теми, которые жили прежде, и с теми, которых он ценит вокруг себя, поэт находится в диалоге.
Действительная аудитория Пушкина была настолько невелика, что мы почти всю ее знаем по именам — это адресаты его переписки: друзья, приятели, царскосельские однокашники.

“Влияние Пушкина как поэта на общество было ничтожно”, — пишет знающий современник. И добавляет: “Но влияние его было сильно на поэтов”. Это Гоголь.

Кому как не нам знать, что поэты самолюбивы, завистливы, эгоцентричны, пристрастны, несправедливы в оценках... — каждый причастный к цеху может с наслаждением продолжить перечень.

И все же именно они — исконная территория поэзии, ее метрополия.

Порой ее даже можно увидеть воочию — да хоть на тех же участившихся нынче поэтических фестивалях. Даром что лукавые устроители этих сборищ обещают то одному, то другому городу — а главным образом чиновникам, подмахивающим смету, — “большое общекультурное событие”. Все прекрасно знают, что никаких “посторонних”, за исключением разве торжественного открытия с фуршетом, там не будет. Только свои. И прекрасно, событие все равно большое и не совсем бесполезное.

В этом смысле, кстати, мне очень понравилась прямота одного литовского фестиваля, в Друскининкае, на который вообще никого кроме поэтов не зовут. Одних приглашают почитать стихи, другие приезжают послушать, и все вместе — посидеть за кофе, пивом или чем покрепче и поговорить о поэтических делах и проблемах вроде тех, о каких я пишу вот уж которую страницу.

Среди сочиняющих стихи отнюдь не все и впрямь поэты. А профессионалов — отличающихся от графоманов лишь дарованием, а от дилетантов тем, что одной поэзии себя посвятили, и посвятили целиком (она ведь, как верно заметил еще Батюшков, “требует всего человека”) — и того меньше. И все равно.



Известные стихи Кушнера


Всё знанье о стихах — в руках пяти-шести,

Быть может, десяти людей на этом свете:

В ладонях берегут, несут его в горсти.

Вот мафия, и я в подпольном комитете

Как будто состою...

вызывали, я знаю, разную реакцию. От негодования “да кто он такой!” до подозрения в пристрастии к “катакомбному” герметизму.
На самом деле они про то же: о том, что поэты, в сущности, пишут для поэтов, и ценят поэтов — поэты.
Ничего страшного. Вот шахматисты тоже играют в шахматы только между собой. Но за их игрой, бывает, следят многие тысячи — впрочем, тех, кто совсем не умеет играть, среди этих тысяч нет. Зато есть масса любителей.
И число этих любителей только на пользу древней игре. С поэзией, я думаю, похожая картина, так что я никак не могу согласиться с Сергеем Чуприниным, счевшим в своей нашумевшей статье* эту армию стихотворцев “культурной катастрофой национального масштаба”.
Что делать, поэзия — цеховое дело. Пчела ведь также не опыляет цветы — она собирает мед для своего улья.
Ну а двери поэтических книжек открыты. Заходи и читай. Тебе будут рады. Так что никакого “аутизма”.

И все-таки наверняка почти всякий собрат-стихотворец, взявший труд почитать эти мои записки, не может не томиться вопросом: а будет ли у нас читатель? И я вынужден разочаровать: у нас — не будет.

Если бы я не верил, что поэзия будет всегда, я бы вообще за эту тему не брался. Я не думаю, что человечество может обойтись без поэзии, хотя бы потому, что никогда и не пробовало: она ведь старше религии, и самые древние религиозные тексты мы находим внутри поэтических, а не наоборот. Как бы мало людей в то или иное время ни читало стихи, поэзия все равно — через философские или религиозные трактаты, через прозу, через иные искусства, просто через культурную речь — точно через многоступенчатую передачу достигает общества и делает его более человеческим.

Но читать — в широком смысле — будут не нас, а совсем немногих из нас. Можно буквально счесть на пальцах. И это нормально.

Это добротный средний художник всегда будет востребован: не могу ж я повесить у себя в гостиной того же Ван Гога, а репродукции, это, признаем, для альбома, а не для стены. Но зачем мне добротный средний поэт NN, если я в любой момент могу снять с полки хоть Пушкина, хоть Цветаеву, хоть Катулла?

И я никак не могу разделить сетований Сергея Чупринина по поводу того, что читатели “отшатываются” от новых поэтов, предпочитая им то, что “уже отфильтровано временем”.
Они и должны читать — отфильтрованное!
А, например, квазиотфильтрованное, вроде расплодившихся нынче “современных” антологий, а на деле альманахов, — вовсе даже и не обязаны.

И если у поэта должна быть честолюбивая цель (а она непременно должна быть), то не затиснуться подборкой в очередную такую антологию, состряпанную дружками, но — хоть одним стихотворением в ту, что выйдет через 50 лет после его, увы, смерти.

Почему через 50? Потому что лишь после того, как уйдет не только поколение знавших его, и вспоминающих, и даже, к примеру, устраивающих вечера памяти в ЦДЛ, но и поколение слышавших о нем из первых уст и попавших под обаяние личности (а поэты ведь, что говорить, яркие личности), — только тогда, когда от поэта останется единственно им написанное, сделается ясно: правда ли это написанное — нужно читателю.
Сам поэт про это никогда не узнает.

Хуже того: из тысяч даже талантливых стихотворцев останутся на книжной полке — единицы.

И если взглянуть на предпосланный этим заметкам эпиграф, то следует учесть, что царь-то ты вроде тех древнегреческих, которые и заселяли “список кораблей”, отбывших к Трое: у каждого все царство — огород да хорошо если пара быков. А Одиссей — один.
Правда, без них, безымянных, не было б ни “Илиады”, ни “Одиссеи”.


Такое вот жестокое ремесло.



Не хочешь — не царствуй.



_____________________________________________________________


28 окт 2012, 17:46
Профиль

Зарегистрирован: 27 май 2011, 10:09
Сообщения: 858
Сообщение Re: Абсолютная художественная ценность стихотворений на сайте
Русский народ с происхождением своего языка и прародиной никак не может разобраться, что уж говорить о приверженности масс к поэзии!

Против басней родноверов и псевдоученых

http://www.youtube.com/watch?v=wqYZ7Af4 ... re=related

Древнегреческий еще ближе к санскриту

Стихотворение весьма сырое! :(


29 окт 2012, 05:20
Профиль

Зарегистрирован: 27 май 2011, 10:09
Сообщения: 858
Сообщение Re: Абсолютная художественная ценность стихотворений на сайте
Это хорошее стихотворение - для средних стихослагателей, есть по содержанию какое-то приближение к классике.
Форма, конечно, и общераспространенная у всех нынешних пишущих бедность приемов и языка никого не удовлетворит.
А вот вам - образец написания простых стихов:

Афанасий Фет



Какая холодная осень!

Надень свою шаль и капот;

Смотри: из-за дремлющих сосен

Как будто пожар восстает.



Сияние северной ночи

Я помню всегда близ тебя,

И светят фосфо'рные очи,

Да только не греют меня.



<1847>

Сверхпросто.
Учитесь, господа!



ПСОВАЯ ОХОТА



Последний сноп свезен с нагих полей,

По стоптанным гуляет жнивьям стадо,

И тянется станица журавлей

Над липником замолкнувшего сада.



Вчера зарей впервые у крыльца

Вечерний дождь звездами начал стынуть.

Пора седлать проворного донца

И звонкий рог за плечи перекинуть!



В поля! В поля! Там с зелени бугров

Охотников внимательные взоры

Натешатся на острова лесов

И пестрые лесные косогоры.



Уже давно, осыпавшись с вершин,

Осинников редеет глубь густая

Над гулкими извивами долин

И ждет рогов да заливного лая.



Семьи волков притон вчера открыт,

Удастся ли сегодня травля наша?

Но вот русак сверкнул из-под копыт,

Все сорвалось - и заварилась каша:



"Отбей собак! Скачи наперерез!"

И красный верх папахи вдаль помчался;

Но уж давно весь голосистый лес

На злобный лай стократно отозвался.



<1847>

Я в Сети УЖЕ ДАВНО НИЧЕГО ПОДЛИННОГО НЕ ИЩУ : БЕДНОСТЬ УМА, СТИЛЯ И СКУДОУМИЕ.

Беда в том, что у 99 из 100 нет ума.

А. П. Чехов


PS

Марина Струкова давно публикуется в криптоиудейском журнале "Наш современник, который хитро оправдывает жидов во всех своих опусах.
Чего это вы так удивляетесь, а?


Последний раз редактировалось Роман Эсс 29 окт 2012, 09:09, всего редактировалось 1 раз.



29 окт 2012, 08:59
Профиль

Зарегистрирован: 27 май 2011, 10:09
Сообщения: 858
Сообщение Re: Абсолютная художественная ценность стихотворений на сайте
В народе так и говорят: "Печь прогорела до углей." Стилистически неверно, но по-русски ясно.
Пушкина тоже пинали за это.
Чем вам плохо шутливое народное "хлебное вино?
Беда наших стихослагателей как раз в том, ЧТО ОНИ ПИШУТ НА СРЕДНЕЛИТЕ - СЕРОМ ГАЗЕТНОМ ЙОЗЫКЕ.
Такие придирки хороши для редактора совейской областной газеты и для псевдорусского литературного газетного.

ЖУРНАЛИСТИКА - ОБШЕСТВЕННАЯ БЕЗГРАМОТНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОСТИТУТКА.


ПОЗОРНАЯ И ПОДЛАЯ СПЕЦИАЛЬНОСТЬ!


29 окт 2012, 10:20
Профиль

Зарегистрирован: 27 май 2011, 10:09
Сообщения: 858
Сообщение Re: Абсолютная художественная ценность стихотворений на сайте
Плевать на краба, торагой. ничего так и не просекший тут!
Я - беру только одно стихотворение из графомана.
Случаются и у них казусы.................
Ну, почему так недалеки у нас - поэты!

:lol:
Впрочем, все это - малоинтересно!

По поводу ...... стихотворений Струковой.
Все, что публикуется в журнале "Наш современник" - сие есть пустая патриотическая демагогия, которая не мешает евреям под этим соусом хорошо относится КО ВСЕМ ЕВРЕЯМ В РОССИИ И ИСКАТЬ СРЕДИ НИХ ИХ ЛЮБИМЧЕГА - "ХОРОШЕГО ЕВРЕЯ", ЧЕГО БЫТЬ В ПРИРОДЕ НЕ МОЖЕТ, ИБО КАЖДЫЙ ЖИДЯРА СЧИТАЕТ СЕБЯ НА ЗЕМЛЕ "ХОРОШИМ ЕВРЕЕМ".
Струкова среди них и висит - как зародыш шабесгойки, в пузыре псведопатриотической жидовской всемирной Матрицы.

Журнал "Наш современник", как и Союз писателей России - есть приплод мирового жидовства - т. е. очередное постсовейское скопище професиональных псевдопатриотических графоманов с билетом СП, сами того не понимающие - субботние шабесгои мирового сионизма, у которых все тело воняет субботним еврейским говном.
Ибо евреям по субботам жопу вытирать нельзя - их руководителям с русскими фамилиями на слуху пейсателям-руководитлям русского СП России.

А этот "Наш современник" - пустой и тупой шабесгойский журналишко, где типа - рузсскее поеты и писателе пешут годами о выдуманной ими Росие, ага, поцтреоты.

:mrgreen: :mrgreen: :mrgreen:

Убейте вы фсе себя сразу ап стену, русские демагоги, пишущие рифмованную публицистику газетную, ЧЛЕНЫ Сайуза писателефф Разссее - которой и нет с 1917 года вашего любимого "Ленина" - йозыческого божества жидов ВИЛА.

ТЬФУ!
МЕРЗОСТЬ ВСЕСВЕТНАЯ, КОТОРАЯ ВЫПОЛЗЛА ИЗ ДЕРЕВЕНЬ - И ВСЯ ЗАВАЛИНКОЙ УЧИЛАСЬ В ЛИТИНСТИТУТЕ У ЖИДОВ!!!!

ТЕРПЕТЬ НЕ МОГУ - ЭТИХ В КУЧЕ МОСКОВСКИХ ЖИДОВ ПОЦТРЕОТОВ ОТ ПОЧВЫ-ПИСАТЕЛЕЙ ПРОФЕССИОНАЛОВ!

Учтите еще тут, поэты:

Журнал "патриотический" "Наш современник" - от жидовского еретика Гундяева, посаженного жидами на нашу шею!
Они все - под анафемой Истинной Вселенской Православной Церкви.


ЖУРНАЛИСТИКА - ЕСТЬ ОБЩЕСТВЕННАЯ БЕЗГРАМОТНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОСТИТУТКА.
ГЛАВНЫЕ ВРАГИ РОССИИ - ЭТО С ЭКРАНА ЖИДОВ И ИЗ ИХ ГАЗЕТ ЖУРНАЛИСТКИ: ЕВРЕЙКИ И РУССКИЕ ШИКСЫ С БЛЯДСКИМ БЛУДЛИВЫМ ВЗОРОМ, ВОСПЕВАЮЩИЕ КАТАСТРОФЫ, ВЗРЫВЫ И УБИЙСТВА.
ТАЙНО ГОРДЯЩИЕСЯ СВОИМ ДИПЛОМОМ И ЖУРФАКОМ МГУ - ЖИДОВСКИМ ФАКУЛЬТЕТОМ САТАНЫ-ИЕГОВЫ.


ПОЗОРНАЯ И САМАЯ ПОДЛАЯ СПЕЦИАЛЬНОСТЬ ПОД СОЛНЦЕМ!
ГЛАВНЫЕ БЛЯДИ И ВРАЖИНЫ РУССКОГО НАРОДА!


Воистину.
Я все сказал!


Аминь.
Да будет им по делам и словам их!


29 окт 2012, 14:10
Профиль

Зарегистрирован: 27 май 2011, 10:09
Сообщения: 858
Сообщение Re: Абсолютная художественная ценность стихотворений на сайте
Никому тут ни ты, ни никто на сайте ничего не обьяснит.
Это то же самое - как тебе - или например, авторам здешнего форума обьяснять Гундеву - он сам для себя Бог.
Как и каждый - сытый москвич или, скажем, правоверный католик.......
Это вовсе - не истерика, а простое повседневное исполнение Библии, родной:

ГЛУПЫЙ ХОДИТ В ДОМ ВЕСЕЛЬЯ, А МУДРЫЙ - В ДОМ ПЛАЧА.
Так вот, жиды и шабесгои всю свою нечествию жизнь бродят по домам веселья.
Включи-ка на час ради спортинтересу ВСЕОБЩЕЕ ТельАвидение - и погляди. :lol:


ИСПОЛНЕНИЕ:


Не полагайся на имущества твои и не говори: "станет на жизнь мою". Не
следуй влечению души твоей и крепости твоей, чтобы ходить в похотях сердца
твоего, и не говори: "кто властен в делах моих?", ибо Господь непременно
отметит за дерзость твою. Не говори: "я грешил, и что мне было?", ибо
Господь долготерпелив. При мысли об умилостивлении не будь бесстрашен, чтобы
прилагать грех ко грехам и не говори: "милосердие Его велико. Он простит
множество грехов моих"; ибо милосердие и гнев у Него, и на грешниках
пребывает ярость Его. Не медли обратиться к Господу, и не откладывай со дня
на день: ибо внезапно найдет гнев Господа, и ты погибнешь во время отмщения.
Не полагайся на имущества неправедные, ибо они не принесут тебе пользы в
день посещения. Не вей при всяком ветре и не ходи всякою стезею: таков --
двоязычный грешник. Будь тверд в твоем убеждении, и одно да будет твое
слово. Будь скор к слушанию, и обдуманно давай ответ. Если имеешь знание, то
отвечай ближнему, а если нет, то рука твоя да будет на устах твоих. В речах
-- слава и бесчестие, и язык человека бывает падением ему. Не прослыви
наушником, и не коварствуй языком твоим: ибо на воре -- стыд, и на
двоязычном -- злое порицание. Не будь неразумным ни в большом ни в малом.


29 окт 2012, 15:01
Профиль

Зарегистрирован: 27 май 2011, 10:09
Сообщения: 858
Сообщение Re: Абсолютная художественная ценность стихотворений на сайте
Вячеслав Воробьёв писал(а):
Роман Эсс писал(а):
*******************************
Ах, Роман, да отвлекись ты от этой суеты, будь выше!

Всё уже было, но всё ещё будет, каждый выбирает для себя!

Тому, кто знает правила ЭТОЙ игры, нет нужды нервничать,
ибо знающий будущее, понимает и настоящее.


У Соломона на кольце было написано "Все проходит".

Отличный вантуз для этого мира, кстате!
Окунаешь во всеобший телевизионный унитаз - и пошло-поехало все туда, на свою историческую родину вместе со всей Эрефией и ее любимым ТельАвидением!


:mrgreen: :mrgreen: :mrgreen:

Стихотворение очень хорошее, ты его сам размести на многих сербских сайтах.

Но, согласись - это просто нашасовремнниковская рифмованная публицистика.
В этом нет никакой поэзии.
То, что можно читать с трибуны - все не поэзия!

М.Ю. Лермонтов

ПРОРОК

С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.

Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.

Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром божьей пищи;

Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.

Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
С улыбкою самолюбивой:

«Смотрите: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился с нами.
Глупец, хотел уверить нас,
Что бог гласит его устами!

Смотрите ж, дети, на него:
Как он угрюм и худ и бледен!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!»

А вы не бьетесь над той же самой проблемой?


30 окт 2012, 01:00
Профиль

Зарегистрирован: 27 май 2011, 10:09
Сообщения: 858
Сообщение Re: Абсолютная художественная ценность стихотворений на сайте
Ага, я понел, Вячеслав, Вы продолжаете линию Некрасова.
Это очень хорошо, и даже очень хорошо, поверьте мне.
Одначе.
Вота скока я ни читаю стехов на сайте ( видимо, последнем истинно русском в Сети - модератор, плиз!) так вот, скока ни читай стехоф на сайте:

Литературная критика сайта "Стихия" от профи по лингвистике :D


Убогость словопостроения.

Господа поэты. Вопрос: ну иде ж у вас причастные и деепричастные обороты хотя бэ? :lol: :lol: :lol:

Далее пойдем по лингвострою вашего стихосложения.

Иде ж у Вас, родимых, развернутые классической русской поэзии природные метафоры и сложные языковые эпитеты?

Далее, Вячеслав.
По всем русским поэтам в Сети - не тока об етом сайте :lol:


ЛИНГВОФОРМЫ "СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО ЯЗЫКА"


Вообще, построение поэтических предложений сейчас - ПРОСТО УЖАСАЮЩЕЕ!

Господа поэты, для себя дома, вы ХОТЯ БЫ ПОПРОБУЙТЕ НАПИСАТЬ одно русское предложение периодом - ну этак из 187 слов..........

И видно будет, ВЛАДЕЕТЕ ЛИ ВЫ СВОБОДНО ЛИТЕРАТУРНО ИСКОННЫМ ДРЕВНИМ РУССКИМ ЯЗЫКОМ.

Потому - не великая сие все поэзия.

Точка.

Это - только самый поверхностный морфемный и орфографический разбор псевдорусской лейтературы в Рунете.

..................................

Это литературоведческое исследование можна километрами продолжитью
Ну, хоть по Бодуэну де Куртене. :lol: :lol: :lol:
Уж не говорю о Дале тут.


30 окт 2012, 04:36
Профиль

Зарегистрирован: 27 май 2011, 10:09
Сообщения: 858
Сообщение Re: Абсолютная художественная ценность стихотворений на сайте
Русским поэтам на сайте.
Пишите ну хоть вы вот так - грамотно, коротко и на современном газетном псевдорусском, а?

Борис Пастернак


Ночь


Идет без проволочек
И тает ночь, пока
Над спящим миром летчик
Уходит в облака.

Он потонул в тумане,
Исчез в его струе,
Став крестиком на ткани
И меткой на белье.

Под ним ночные бары,
Чужие города,
Казармы, кочегары,
Вокзалы, поезда.

Всем корпусом на тучу
Ложится тень крыла.
Блуждают, сбившись в кучу,
Небесные тела.

И страшным, страшным креном
К другим каким-нибудь
Неведомым вселенным
Повернут млечный путь.

В пространствах беспредельных
Горят материки.
В подвалах и котельных
Не спят истопники.

В париже из-под крыши
Венера или марс
Глядят, какой в афише
Объявлен новый фарс.

Кому-нибудь не спится
В прекрасном далеке
На крытом черепицей
Старинном чердаке.

Он смотрит на планету,
Как будто небосвод
Относится к предмету
Его ночных забот.

Не спи, не спи, работай,
Не прерывай труда,
Не спи, борись с дремотой,
Как летчик, как звезда.

Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну.
Ты вечности заложник
У времени в плену.




Ваш оьщий тута - любимый фсеми йозык, т. с. постеврейский, от 21 века.


СлабО? :lol: :lol: :lol:


Борис Пастернак, еврей - из бывшей дворянской элиты еврейских художников, кого выбрал Сам наш Государь - Император.


30 окт 2012, 04:46
Профиль
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 34 ]  На страницу 1, 2  След.


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  

© 2009 Stihiya.org. Все права защищены.
Гражданско-поэтический портал.
Создание сайта FaustDesign