Логин:
Пароль:
 
 
 
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ К 7 АЛЬБОМУ
Дон Эллиот
 


ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Выпили по первой, и гости сразу раскричались. Спорили о чем-то возвышенном, видно, по дороге еще выпивали и сцепились.
- И тогда судьба пусть вычтет из жизни, но чтоб мы не знали! – соглашался с судьбою Медуха. – Это будет неведомый налог на счастье. И все будут спокойны с этим допущением. Будут верить, как в бухгалтерию. Заслужил – получи. Счастливых, между прочим, никто не видел. Несчастны были даже цари. Их травили, стреляли, как волков без сезона, круглый год.
- СЧАСТЬЕ, НЕСЧАСТЬЕ. ОДИН ИЗ БОЛЬШИХ ВОПРОСОВ.
- Привыкли, что большие вопросы к нам не относятся, они где-то там, в успокоительном далеке, на сцене, в литературе, между коробочек, как в зверинце.
- А тигр рядом.
- А тигр рядом. И пока он нас не схавает, опять же совершенно неожиданно, мы редко вспоминаем о больших вопросах. В свободное от службы время, под водочку.
- С трагедийкой во взоре, морщим лбы.
- Потом вдруг проясняется – а жизнь-то, а? Не удалась! Почему? А потому, что всегда чего-то главного ты недодумал до конца.
- НИКОГДА НИЧЕГО НЕ ДОДУМЫВАЕМ ДО КОНЦА. ЖИВЕМ С ЛЕГКОМЫСЛИЕМ ОБЕЗЬЯН.
- Но ведь и страх додумать, что где-то какой-то бог определяет мириады судеб. Это же надо довообразить себе какую-то немыслимую картотеку, вычислительные машины. Нет, уж лучше как-нибудь попроще, знаете.
- Проще куда страшней. Без судьи-то. Один, вроде Глебыча, всю жизнь в шахте, только и выбрался на белый свет после пенсии. А другой, - Селивестров ткнул пальцем в замшевую охотничью куртку Медухи, - изучал языки, капался в классиках, защищал диссертации, баловал свое самолюбие, чего-то достигал и много о себе понимает! И что ж без судьи-то? Ничего!
- Что вытекает из этой чудовищной непоправимой разницы? Чувство вины! Ведь ни он его не обманул, ни ты, ни я! Я с другого года и уже не стоял у станка, собирал колоски и выливал из нор сусликов, в чем и выражалась моя помощь фронту.
- Обществу нужны десять востоковедов и сотни тысяч шахтеров. И что здесь может господь бог? – миролюбиво сказал Медуха.
- Значит, извини, товарищ, на ваш фантик выпало уголек долбать и никакого утешения! – усмехнулся Селивестров.
- Кроме бога! – Пиджаков взял быка за рога. – Глас народа, к тебе вопрос. Только отвечай сразу. Что ты в себе думаешь о боге и вообще? Только сразу.
- Только сразу!
- Что бог? Бог, он не фрайер! – и Глебыч обежал всех глазами, пытаясь определить, чего ждут от него мужики, не разыгрывают ли? – Он за меня, понял? А вот есть он или нет, это вас спросить. Вы ученые.
- Народ уклонился от прямого ответа!
- А почему он за тебя? – строго спросил Пиджаков, чувствовавший себя, благодаря своему мировоззрению, ближе всех к Глебычу, и, в связи с этим, обладателем определенных прав на него.
- Не за тебя же? Уж тут по справедливости, - утешил его Глебыч.
- Его не интересуют теория и схоластика! – взревел Пиджаков. – Главное для него – производственные… что? Медуха, ну? Производственные отно…! Медуха, ну же? Правильно, Медуха! Главное для Глебыча не схоластика, не категории, не философия, а производственные отношения. Его с богом!
- Это вполне по нашему!
- Воздвигли против гордых и умных, пирующих на празднике жизни!
- Драгоценная уверенность! Завидую! Архидрагоценнейшая!
- Глебыч, голубчик, дай я тебя расцелую!
- Целоваться с народом в порядке живой очереди!
- Вы меж собой целуйтесь! Я больше не пью. Глаз косить будет. Я сейчас на чердак полезу. – Глебыч был доволен своим ловким ответом.
- Минуточку! – махал руками Медуха. – Молчите все, пусть глас народа… Просим, просим!
- Бог – он не фрайер! Понятно? Я всю жизнь проработал с малолетства! Людям тепло, энергию давал, добывал потом и кровью…
- Ну, попер с газеты, - недовольно осадил его Пиджаков. – Ты от себя говори, братец! К чему тебе эти готовые слова, право?
- Не сметь! – завопил Медуха. – Газета в крови, в подсознании, это нормально, естественно! Говори как умеешь, Глебыч. Плевать на снобистские придирки! Ты понимаешь, на что ты покушаешься! Ведь ты же держиморда, на свой лад!
Полемика устремилась в новом направлении, и про Глебыча на время забыли, а когда вспомнили, его уже не было за столом. Он гнездился на чердаке и улыбался. Славные такие мужики. Главное, свои. Не подопьют, в такую дуру лезут! Хорошо он им сказал. Снизу доносилось гудение, прорезался могучий голос Пиджакова. В лес приехали про бога толковать. ГЛУПОСТЬ ОДНА. Головы садовые. ПРО ЭТО РАЗВЕ ОРУТ ПОД ВОДКУ? ПРО ЭТО НАДО С ЛЮДЬМИ ТИХИМИ УМНЫМИ. Есть такие. ТОЛЬКО НАЙТИ ИХ – БОЛЬШОЕ ДЕЛО. Спросить да не по пьяному пути…

Под утро в пятницу Глебыч видит сон. Чаще сны какие? Производственные. То на смену опаздывает, в автобус лезет – протолкнуться не может – сердце обрывается, воздуху не хватает. То всю ночь тянется транспортер. Долгое падение в клети – предсмертным ужасом охватывает душу. Но тут снится Глебычу, что попал он в рай! Он об этом сильно никогда не задумывался и не готов, но в уме скоренько перебирает справки и документы о трудовых заслугах и награждениях, о ревматизме и прочих болезнях. Но странное дело, документы эти превратились в какие-то квитанции, где остались бледные печати, а смысла нет. Поверх мелких и ускользающих подробностей Глебыча обнимает, пронизывает мягкий, блаженный свет… ЗАБЫТАЯ РАДОСТЬ В ПОРАЖАЮЩЕМ ЧУВСТВА ИЗОБИЛИИ. От радости этой и переполняющего его счастья, он задыхается и плачет. Так вот как, узнает Глебыч с облегчением, вот что будет! Детский всеохватывающий восторг сменяется подозрительным полуразочарованием. Ерунда, ведь это просто невесомость, как в космосе! Но свет пронизывает всего Глебыча, самые кости, их уже не тянет, не крутит боль, да и нигде не болит, и вообще тело отъединяется и тонет, погружается во тьму, а сам Глебыч всплывает в ласкающей светоносной толще. Без тела оказывается легко и свободно, как с усталых ног стянуть тесные резиновые сапоги, в которых отбухал смену, размотать портянки. Только в сто раз сильнее, будто весь Глебыч – одни усталые опухшие ревматические ноги…
В этом блаженном движении сквозь осязаемую толщу света Глебыч просыпается. Он чувствует себя необычно легким, чистым. Он видит шифоньер, ковер на стене, абажур, розовое одеяло, плечо жены в старенькой рубашке, поседевшие волосы ее на плече. «Нет, - усмехается Глебыч, - я еще тут. В чем же эта радость? Что все ерунда и впереди совсем не страшно? Только закрыть глаза, и можно откачнуться обратно, в сон».
Он хочет разбудить жену и обрадовать: «Анна, об чем мы с тобой молчим – НЕ СТРАШНО!» Но ему-то хорошо дурочку валять, а ей на работу!
Снег выпал, вот в чем дело! Вот и все. И свет, и все такое. А бабу можно просто испугать, покровительственно рассуждает Глебыч. Расплачется, и все, мужик умирать наладился. Шутка ли. ОТМЕНА ПРИВЫЧНОГО СТРАХА не дает Глебычу тихо лежать. Он встает, захватывает папиросу с тумбочки. За окном видит на траве, на сарае, на ветках липкий новенький снег. На столбиках круглые шапочки из снега надеты набекрень, будто и столбики хотят выглядеть повеселее.
Он снимает с вешалки полушубок, влезает в валенки, отваливает тяжелую теплую дверь и выходит на прозрачный чистый холод. Снежинки, как хлопья света. Он курит на крыльце, думая о себе непривычно, как бы сразу обо всем прожитом в жизни, а не как обычно – о чем-нибудь одном и по частям. Думает как о завершенном деле. Ничто впереди не пугало, не тяготило, не громоздилось необъятным темным призраком. Доступно стала внутреннему взору жизнь, будто он поднялся над ней на каком-то холме для радостного прощания. Он видел счастье, а рядом неотступно печаль, как длинная вечерняя тень. Вспоминалось мелкое: лисы, бык с молодыми шилистыми рогами, бегущий от него через чащу. Что ни возьми, думает Глебыч, ВСЕ СЧАСТЬЕ, просто нет слов, чтобы поймать его, как сетями вольную птицу.
Он бросает папиросу на снег, счастье тихо ноет в груди, он зябко поеживается и чувствует под полушубком – СЧАСТЬЕ. За мелким, недавним он видит сразу все, близкое и далекое: и своих кровных, и товарищей, лежащих в земле, погибших в обвалах, умерших от болезней, он видит всех, кого провожал с венком, и кто умер вдалеке, и кого он ходил навещать с гостинцами, он жалеет и тех, кто еще не умер и поднимается сейчас со смены, и кто спускается навстречу, и детей, и внуков, и двоюродную сестру Настю, брошенную мужем, ее сына, и племянника Сережу, он видит погибших ребят из бригады и всех, с кем годами работал и жил, и с кем случайно встретился, кого мельком видел живущими вместе в одном пласту времени. ЕМУ ИХ ЖАЛКО. ОН ОТ НИХ СКОРО УХОДИТ. ОН С НИМИ ПРОЩАЕТСЯ.



ИЗ РАССКАЗА А. СКАЛОНА «ИДИ СНЕГ, ИДИ…»

© Copyright: Дон Эллиот
Перейти на страницу автора

Версия для печати
 
Жанр произведения: Быль
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 378
Дата публикации: 26.04.13 в 18:27
 
 
Рецензии
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.Нет ни одного комментария для этого произведения.
 
   
   
© 2009-2018 Stihiya.org. Все права защищены.
Гражданско-поэтический портал.
Rambler's Top100