Логин:
Пароль:
 
 
 
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ К 11 АЛЬБОМУ
Дон Эллиот
 


ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Когда Мартин и Руфь после обеда остались вдвоем, произошла бурная сцена.
- Вы невозможный человек, - говорила Руфь, вся в слезах.
Но гнев его еще не утих, и он грозно бормотал:
- Скоты! Ах, скоты!..
Когда Руфь сказала, что Мартин оскорбил судью, он возразил:
- Чем же я его, по-вашему, оскорбил? Тем, что сказал правду?
- Мне все равно, правда это или нет, - продолжала Руфь, - есть известные границы приличий, и вам никто не давал права оскорблять людей!
- А кто дал судье Блоунту право оскорблять истину? – воскликнул Мартин. – Оскорбить истину гораздо хуже, чем оскорбить какого-то жалкого человечишку. Но он сделал еще хуже! Он очернил имя величайшего и благороднейшего мыслителя, которого уже нет в живых. Ах, скоты! Ах, скоты!
Ярость Мартина испугала Руфь. Она впервые видела его в таком неистовстве и не могла понять причины этого безрассудного, с ее точки зрения, гнева. И в то же время ее по-прежнему неотразимо влекло к нему, так что она не удержалась и в самый неожиданный момент обхватила руками его шею. Она была оскорблена и возмущена всем, что случилось, и тем не менее ее голова лежала на его груди, и, прижимаясь к нему, она слушала, как он бормотал:
- Скоты, ах скоты!
И не подняла головы, даже когда он сказал:
- Я больше не буду портить вам званых обедов, дорогая. Ваши друзья не любят меня, и я не хочу им навязываться. Они так же противны мне, как я им. Фу! Они просто отвратительны! Подумайте только, что я когда то смотрел снизу вверх на людей, которые занимают важные посты, живут в роскошных домах, имеют университетский диплом и банковский счет! Я по своей наивности воображал, что они в самом деле достойны уважения.

На этот раз Мартин серьезно рассердился. Бриссенден смотрел на все это как на забавную шутку, но он не мог успокоить Мартина. Мартин знал, что объяснение с Руфью будет не легким делом. Что же до ее отца, то он, наверно, постарается воспользоваться всей этой нелепой выдумкой, чтобы расстроить их помолвку. Эти мрачные предположения не замедлили подтвердиться. На другой же день почтальон принес письмо от Руфи. Мартин, предчувствуя катастрофу, тут же вскрыл конверт и начал читать, даже не затворив дверь за почтальоном.
Читая, Мартин машинально шарил рукой в кармане ища табак и курительную бумагу, которые прежде всегда носил при себе. Он не сознавал, что карман его давно уже пуст, не отдавал себе даже отчета в том, что он там ищет.
Письмо было написано в спокойном тоне. Никаких следов гнева в нем не было, но все оно от первой до последней строчки дышало обидой и разочарованием. Он не оправдал ее надежд, писала Руфь. Она думала, что он покончил со своими ужасными замашками, что ради любви к ней он в самом деле готов зажить скромной и благопристойной жизнью. А теперь папа и мама решительно потребовали, чтобы помолвка была расторгнута. И она не могла не признать их доводов основательными. Ничего хорошего из их отношений не может выйти. Это с самого начала было ошибкой. В письме был лишь упрек, один упрек, и именно он показался Мартину наиболее горьким.
«Если бы захотели поступить на службу, постарались найти себе какое-то место в жизни! – писала Руфь. – Но это было невозможно. Вы слишком привыкли к разгульной и беспорядочной жизни. Я понимаю, что вы не виноваты. Вы действовали согласно вашей природе и воспитанию. Я и не виню вас, Мартин, помните это. Папа и мама оказались правы: мы не подходим друг другу и надо радоваться, что это обнаружилось не слишком поздно… Не пытайтесь увидеться со мной, - заканчивала она, - это свидание было бы тяжело для нас обоих, и для моей мамы. Я и так чувствую, что причинила ей немало огорчений, и не скоро удастся мне загладить это!»
Мартин дочитал письмо до конца, внимательно перечел еще раз. Затем он сел и стал писать ответ. Он изложил все то, что говорил на социалистическом митинге, обвиняя газету в самой бессовестной клевете. В конце письма речь возлюбленного, молящего о прощении и любви, переходила в особенную страстность. «Ответьте мне непременно, - писал он, - напишите только одно – любите вы меня или нет? Это самое главное».
Но прошел день, другой, ответа не было. «Запоздалый» лежал раскрытым все на той же странице, а груда возвращенных рукописей под столом продолжала расти. Впервые за всю свою жизнь испытал муки бессонницы.

Прошло несколько недель, и вот однажды случилось то, чего он давно ожидал. Он встретил Руфь на улице. Правда, она шла не одна, а со своим братом Норманном. Правда, они оба сделали вид, что не узнали Мартина, а когда он хотел подойти, Норманн попытался не подпустить его.
- Если вы осмелитесь приставать к моей сестре, - сказал он, - я позову полисмена. Она не желает с вами разговаривать, и ваша навязчивость оскорбительна.
- Лучше не затевайте этого, - мрачно ответил Мартин, - посторонитесь и не мешайте. Мне нужно поговорить с Руфью.
- Я хочу слышать это из ваших уст, - сказал он ей.
Она побледнела и задрожала, Но остановилась и взглянула на него вопросительно.
- Ответьте мне на вопрос, который я задал вам в письме, - настаивал он.
Норманн сделал было нетерпеливое движение, но Мартин взглядом смирил его.  
Руфь покачала головой.
- Вы действовали по доброй воле? – снова спросил он.
- Да, - проговорила она тихо, но твердо, - действовала по доброй воле. Вы так опозорили меня, что мне стыдно встречаться со знакомыми. Все теперь толкуют обо мне. Вот все, что я могу вам сказать. Вы сделали меня несчастной, и я больше не хочу вас видеть.
- Знакомые! Сплетни! Газетное вранье! Такие вещи не могут оказаться сильнее любви! Значит, вы просто меня никогда не любили!
Бледное лицо Руфи внезапно вспыхнуло.
- После всего того, что произошло? – произнесла она. – Мартин, вы сами не знаете, что говорите! За кого вы меня принимаете?
- Смотрите, она не хочет с вами разговаривать! – воскликнул Норманн, взяв сестру под руку, чтобы увести ее.
Мартин поглядел им вслед и машинально полез в карман, чтобы взять папиросу, но ее там не было.
До Северного Окленда путь был не близок. Но только придя к себе в комнату, Мартин понял, что прошел этот путь. Опомнившись, он увидел, что сидит на своей кровати, и огляделся растерянно, как проснувшийся лунатик. Рукопись «Запоздалого», лежащая на столе, бросилась ему в глаза. Он придвинул стул и взялся за перо. Его натуре свойственно было стремление к завершенности. А тут перед ним была неоконченная работа. В свое время он отложил ее, чтобы заняться другим делом. Теперь это другое дело было кончено и надо было опять вернуться к «Запоздалому». Что будет он делать потом – Мартин не знал. Он знал только одно: какой-то этап его жизни пришел к концу и нужно было закруглить фразу, прежде чем поставить точку. Будущее не интересовало его. Вероятно, он скоро узнает, что ждет его в этом будущем. Но теперь это было не так уж важно. Все было не важно.

Вдруг среди танцующих Мартин заметил Лиззи Конолли: она кружилась в объятиях какого-то рабочего парня. Несколько позже, бродя по павильону, он увидел ее за столиком, где пили прохладительные напитки, и подошел. Лиззи Конолли очень удивилась и обрадовалась встрече. После первых приветствий они пошли в парк, где можно было говорить, не стараясь перекричать музыку. С первой же минуты стало ясно, что она вся в его власти и Мартин понял это. Об этом можно было судить и по влажному блеску ее глаз, и по горделивой покорности движений, и по тому, как жадно ловила она каждое его слово. Это уже не была та молоденькая девочка, которую он когда-то повстречал в театре. Лиззи Конолли стала женщиной, и Мартин отметил, как расцвела ее живая задорная красота: живость была все та же, но задор она, видимо, научилась умирять.
- Красавица, настоящая красавица! – прошептал Мартин с невольным восхищением. И он знал, что стоит ему только позвать - и она пойдет с ним хоть на край света.

- Кто это? – спросил Мартин у Лиззи. – И чего он разбушевался?
Пыл драки уже остыл в нем, и не в пример прежним дням, и он с грустью убеждался, что привычка к самоанализу лишила его первобытной непосредственности чувств и мыслей.
Лиззи тряхнула головой.
- Да так, один парень, - сказала она, - я с ним гуляла последнее время.
Помолчав немного, она прибавила:
- Просто мне скучно было… но я никогда не забывала… - Она понизила голос и устремила взгляд в пространство. – Я бы на него и не взглянула при вас!..
Мартин смотрел на нее и понимал, что ему сейчас только стоит протянуть руку. Но, слушая ее простые слова, он задумался над вопросом, нужно ли придавать такое большое значение изысканной книжной речи, и… забыл ей ответить.
- Вы здорово отделали его, - сказала она со смехом.
- Он парень крепкий, - великодушно возразил Мартин. – Если бы его не увели, мне бы, пожалуй, пришлось с ним повозиться.
- Кто была та молодая дама, с которой я вас встретила? – спросила вдруг Лиззи.
- Так, одна знакомая, - ответил он.
- Давно это было, - задумчиво произнесла девушка, - как будто тысячу лет назад!
Мартин ничего не ответил и переменил тему разговора. Они пошли в ресторан, Мартин заказал вина и дорогих закусок. Потом он танцевал с ней, только с ней, до тех пор, пока она, наконец, не устала.

Мартин вдруг открыл глаза и прочел в ее взгляде нежное признание. Она было смутилась, но тот час оправилась и посмотрела на него решительно и смело.
- Я ждала все эти года, - сказала она чуть слышно.
И Мартин почувствовал, что это правда, удивительная, чудесная правда. Великое искушение овладело им, ибо в его власти было сделать эту девушку счастливой. Если самому ему не суждено счастье, почему не дать счастье другому человеку? Он мог бы жениться на ней и увести ее с собой на Маркизские острова. Ему очень хотелось поддаться искушению, но какой-то внутренний голос приказывал не делать этого.

Он изменился и только сейчас понял, насколько он изменился.
- Я не гожусь в мужья, Лизи, - сказал он, улыбаясь.
Ее рука на мгновение остановилась, но потом снова стала нежно перебирать его волосы. Мартин заметил, что ее лицо вдруг приняло суровое решительное выражение, которое, впрочем, быстро исчезло, и опять щеки ее нежно зарумянились, а глаза смотрели мягко и ласково.
- Я не хотела сказать… - Начала она и запнулась. – Во всяком случае, мне это все равно. Да, да, мне все равно, - повторила она. – Я горжусь вашей дружбой. Я на все готова ради вас. Такая я уж, верно, уродилась.
Мартин сел. Он взял ее руку и тепло пожал ее, но в его пожатии не было страсти, - от этого тепла на Лизи повеяло холодом.
- Не будем говорить об этом, - сказала она.
- Вы хорошая, благородная девушка, - произнес Мартин, - это я должен гордиться вашей дружбой. Я и горжусь, да, да! Вы для меня луч света в темном и мрачном мире, и я буду с вами так же честен, как и вы были со мною.
- мне все равно, честны вы со мной или нет. Вы можете делать со мной все что хотите. Вы можете швырнуть в меня грязь и растоптать, если хотите. Но это можете только вы, - сказала она, гордо вскинув голову, - недаром я с детских лет привыкла сама собой распоряжаться!
- Вот потому-то я и должен быть честен с вами, - ласково сказал он. – Вы такая славная и благородная, что я и должен поступить с вами благородно. Я не могу жениться и не могу… Ну да, и не могу я любить просто так, хотя прежде это со мной бывало. Я очень жалею, что повстречал вас сегодня. Но теперь ничего не поделаешь. Не думал я, что это все так получится. Я ведь к вам очень хорошо отношусь, Лиззи, вы даже не представляете, как хорошо. Больше того, я восхищаюсь и преклоняюсь перед вами. Вы замечательная, поистине замечательная девушка! Но что пользы говорить вам об этом!!? Мне бы хотелось сделать только одно. Ваша жизнь была тяжела. Позвольте мне облегчить ее! – Радостный блеск вспыхнул в ее глазах и тот час же угас. – Я скоро получу много денег! Очень много!
И в этот миг он забыл и долине, и о заливе, и о тростниковой хижине, и о белой яхте. В конце концов, к чему все это? Ведь он отлично может отправиться в плаванье на любом судне и куда ему вздумается.
- Мне бы хотелось отдать эти деньги вам. Вы можете поступить на курсы, изучить какую-нибудь профессию. Можете стать стенографисткой. Я помогу вам в этом. А может быть, у вас еще живы родители? Я бы мог, например, купить им бакалейную лавку. Скажите только, чего вы хотите, и я все для вас сделаю.
Лиззи сидела неподвижно, глядя перед собой сухими глазами, и ничего не отвечала. Какой-то ком в горле мешал ей дышать, и Мартин вдруг так ясно почувствовал это, что ему самому болезненно сдавило горло. Не надо было заводить этот разговор. То, что он предлагал ей, было так ничтожно в сравнении с тем, что она была готова отдать ему. Он предлагал ей то, что у него было лишним, без чего он мог обойтись, а она отдавала ему всю себя, не боясь ни позора, ни греха, ни вечных мук.
- Не будем говорить об этом, - сказала она и кашлянула, словно стараясь освободиться от этого мешавшего комка в горле. – Пора идти! Я устала!

Битва взволновала Мартина, в нем проснулся былой воинственный задор. Но вскоре им снова овладела привычная тоска. Он был стар, на целые века старше этих беззаботных сподвижников его юности. Слишком большой путь он прошел, и о возвращении назад нельзя было и думать. Его уже не привлекал тот образ жизни, который он некогда вел. Прежние друзья стали ему чужими. Их жизнь была ему противна, как вкус дешевого вина, от которого он отвык. Он слишком далеко ушел. ТЫСЯЧИ ПРОЧИТАННЫХ КНИГ, как стена, разделяли их. Он сам обрек себя на изгнание. Его увлекло путешествие по безграничным просторам разума, откуда уже не было возврата к тому, что осталось позади. Однако человеком он не перестал быть, и его по прежнему тянуло к человеческому обществу. Но он пока еще не обрел новой родины. Ни друзья, ни знакомые из нового буржуазного круга, ни даже эта девушка, которую он высоко ценил и уважал, не могли понять его. Он думал об этом с грустью и горечью.
- Помиритесь с ним, - посоветовал Мартин на прощание Лиззи, проводив ее до рабочего квартала, где она жила, между Шестой и Маркет Стрит.
Он имел в виду того молодого парня, чье место он сегодня невольно занял.
- Не могу… теперь, - отвечала она.
- Пустяки! – весело вскричал он. – Вам стоит только свистнуть и он прибежит.
- Не в этом дело, - просто сказала она.
И Мартин прекрасно понял, что хотела она сказать.
Лиззи вдруг потянулась к нему. В этом движении не было ничего властного и вызывающего. Оно было робко и смиренно. Мартин был тронут до глубины души. Природная доброта заговорила в нем. Он обнял ее и крепко поцеловал. И не было в мире поцелуя чище и целомудреннее, чем тот, которым ответили ее губы.
- Боже мой, - всхлипнула она. – Я с радостью умерла бы за вас!..Умерла бы за вас!
Она вдруг вырвалась от него и исчезла в воротах. Слезы выступили у него на глазах.
- Мартин Иден, - пробормотал он, - ты не зверь и ты некудышный ницшеанец. Ты должен бы жениться на ней и дать ей то счастье, к которому она так рвется. Но ты не можешь! И это стыд и позор! «Старик бродяга жалуется горько, - пробормотал он, вспоминая Гэнли: - «Вся наша жизнь – ошибка и позор!» Да, наша жизнь – ошибка и позор!


ИЗ РОМАНА ДЖЕКА ЛОНДОНА «МАРТИН ИДЕН»

© Copyright: Дон Эллиот
Перейти на страницу автора

Версия для печати
 
Жанр произведения: Роман
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 454
Дата публикации: 26.04.13 в 18:34
 
 
Рецензии
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.Нет ни одного комментария для этого произведения.
 
   
   
© 2009-2018 Stihiya.org. Все права защищены.
Гражданско-поэтический портал.
Rambler's Top100