Логин:
Пароль:
 
 
 
Проклятие
Андрей Белов
 
       Рано утром, как всегда, Марфа мышкой прошмыгнула в прихожую через маленький коридорчик, минуя кухню, и вышла из дома. Сноха хозяйничала на кухне и не заметила ее. Идти было всего километр, молодая была – за 15 минут добегала, но теперь ноги болели, и о возрасте все время напоминали. Только через час она вошла в ближайшую церковь.
       Марфа подошла к иконе Святого Пантелеймона, перекрестилась, произнесла: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа», - прислонилась к образу сначала челом, затем губами, опустилась на колени, и истово стала молиться. Не за себя молилась, хоть и старость уже настала в ее жизни: десятый десяток заканчивался. Шутка ли – сто лет поле свое переходила и была уже у края этого поля, но не за себя душа болела – за сына. Отец Мефодий не спеша подошел к Марфе. За много лет он привык видеть ее в церкви каждый день. Женщина ходила в эту церковь, когда он еще не был в этом приходе; все ее знали и любили. Безотказная была – всегда поможет что надо: то воск с подсвечников соберет, то догоревшие свечки, то поможет немощному человеку с колен подняться, то подскажет прихожанке, где какая икона висит, и какой от чего надо молиться. Но сейчас вид ее был растерянный и беспомощный.
       Мефодий подумал: «Ни пройти ли мимо и не мешать ей?» - но сердцем почувствовал – надо поговорить.
       - Здравствуй, Марфа, - поздоровался он.
       - Здравствуй, батюшка, здравствуй, - не вставая, поклонилась Марфа.
       - Никогда не видел тебя около иконы Святого Пантелеймона, не заболела?
       - Да, не за себя, батюшка, не за себя помолиться пришла.
       - С кем же беда случилась?
       - С сыном, батюшка, с сыном, - не поднимая на священника взгляд, сказала Марфа. – Пьет, батюшка, каждый божий день пьет – спасу нет.
       - Помнится мне женат он, ты бы вместе с женой его образумила, - посоветовал Мефодий.
       - Так жена вместе с ним и пьет, и тоже каждый божий день.
       - А друзья?
       - Так друзья остались у него такие же, что пьют. Да и те редко бывают. А те, что непьющие, так те уж давно перестали приходить к нему – о чем с ним говорить то? Какая водка дешевле или лучше? – грустно сказала Марфа. – Живу, батюшка, хоть и в собственной квартире, а как в келье: выйти из своей комнаты боюсь, сплошь за дверью мат, да ругань, да на кухню только по расписанию пускают. А еще, все требует сноха, чтобы я им комнату свою уступила, потому что она поболее будет, а то они, мол, совсем ютятся.
       - Может, Марфа, оно так и правильно будет, ведь семья же какая-никакая.
       - Так ведь и я так поначалу хотела поступить, а как узнала, что прежний ее муж спился, и квартира от него трехкомнатная осталась и, что, как расписалась она с сыном моим, Степаном, так и сдает она ее, и сюда на восемь метров к сыну переехала жить, так и задумалась. Добрый он у меня и слабохарактерный. А ведь до нее вообще водки в рот не брал. Придет с работы, а тут уж и закуска и бутылка, а закончится водка, сама, первое время, бегала, чтоб «добавить» ему. Теперь уж он к этой водке проклятущей, так привязался, что сам бегает в магазин, чтобы еще выпить, но первую бутылку - чтобы сразу с работы пришел и принял - она покупает, - Марфа перевела дыхание и продолжила: - Мне уж помирать скоро, и сына сноха водкой со света сживет – вот и квартира ее будет. Для того так она все и делает, да ведь только неймется ей – все быстрее хочется - вот и мат, и ругань в доме, и все на мой счет. Про меня, кроме как «эта стерва старая», и не говорит. А сын молчит, совсем спился и «под каблук» попал. Да родни то у меня нет совсем, а то бы завещала квартиру кому-нибудь, чтоб и ее не пропили.
       - Грех так говорить, - произнес отец Мефодий, - сын же он тебе.
       - Да... а только завещала бы, чтобы снохе не досталась. Тогда может и сына спаивать перестала бы – смысла не было бы, – тихо, но твердо, произнесла Марфа.
       - Молись о душе матушка, о душе молись, мирское все с собой в Божье Царство не возьмешь, - только и сказал Мефодий и медленно отошел от Марфы. Он всегда попадал в тупик, выслушивая простые, казалось бы, житейские, проблемы. Сам Мефодий, в свое время поступил в семинарию, чтобы уйти от всего мирского, которое для него было запутанным, непонятным, и пугало его своей сермяжной, казалось бы, простотой.
       «Грех… - зацепилось в голове Марфы слово, оброненное Мефодием. - Значит и справедливость может быть грехом?» Этого ей понять было не под силу.
       Один только грех она помнила за собой, и мысли вернули ее в воспоминания:
       «Война застала ее в Белоруссии: не успели эвакуироваться. Из-за нее, войны этой проклятой, и возраст, как говорится «на выданье», прошел. Мужиков много поубивало на войне и те, что вернулись, были нарасхват, даже и без руки или ноги. Да только они все гоголем ходили, и выбирали не спеша, да помоложе. Да и не красавицей Марфа была – обычная русская работящая баба, коими так богата матушка-Русь. Вот и родила сына от проезжего молоденького офицера, с которым на танцах в клубе завертелось у них. Офицер тот на следующий день отбыл к себе на Кубань, а Марфа все ждала – будет в срок или нет - и все в церковь ходила - молилась. К вере то ее никто не приучал: и отец и мать были неверующие – сама в церковь пошла, больше просить было не у кого. А уж как стало ясно, что беременна, тут и вера пришла, да на всю жизнь. Вдвоем с матерью поднимали сына: отец с войны не вернулся. В шестидесятых годах, когда уж мамы не стало, перебралась из деревни в город. Так и жила, в сыне души не чаяла. Как матери одиночке, завод квартиру выделил, как раз около этой церкви. Пришло время, и на вторую работу, по совместительству, устроилась, а все же подняла сына – институт окончил. И такой добрый и ласковый Степа рос, что ни худого слова, ни упрека какого, Марфа от него ни разу не слышала».
       «Все изменилось, как женился он, - с тоской вспоминала Марфа. - Женился поздно – детей уж быть не могло. Детей снохе и не надо было – дочь у нее. Дочь под стать мамаше: легла под одинокого да малахольного мужика с квартирой, поженились, а как родила, сразу и развелась – так и с квартирой осталась. Сдает теперь ее, а сама уж то ли с третьим, то ли с пятым мужем живет».
       Все не нравилось Марфе в матери и дочери, и то ведь сказано же в Евангелии у Матфея: «Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Итак, по плодам их узнаете их».
       Летом легче Марфе было – уезжала за город на свои шесть соток: тянулась душа к земле, вспоминая свои крестьянские корни. Пусть сарайчик маленький и крыша протекает, – лет двадцать уже просила сына подправить – а душой отдыхала она, работая на огороде и вспоминая: отца, мать, да речку их, куда с детства с девчонками купаться бегала. Да и поговорить было с кем: соседка тоже одна на огороде мыкалась. Вместе решали они, что и как посадить в этом году, цветами обменивались, а частенько и ужинали вместе, а уж как у кого, что заболит, так вместе рылись в аптечке, решая, что принять. Да и забор то между их огородами никогда не стоял: не было лишних денег ни у той, ни у другой.
       Вот уж и руки на себя наложила бы Марфа, не будь этой отдушины – этого родного кусочка земли, этого малюсенького, но столь близкого сердцу кусочка Родины.
       «А ведь и его пропьют, окаянные», – горько думала Марфа.

       Похоронили Марфу вскоре после Светлого Христова Воскресения. Тихо отошла. И не болела вовсе – слегла, несколько дней полежала молча, и отошла. Как жила тихо, так и померла, никого ни о чем, не прося, и никого ни в чем не упрекая. Сноха пыталась впихнуть ей ложку каши со словами: - Ешь, старая, ну что упираешься? Но Марфа, сжав губы, так и не приняла от нее ничего до самого конца.

       Тихая пригородная станция на майские огласилась шумной разноголосицей: начинался дачный сезон. Степан плелся за женой, кряхтя под тяжестью сумок.
       - А водку здесь возьмем, не тащить же ее из города, - деловито сказала жена.
       - Слышь, Маш, а ничего, что и сорока дней еще не прошло, может рано мы поехали? – раздался сзади неуверенный голос Степана.
       - Ничего, ничего, что ж дача простаивать будет, да и под шашлычок, на природе, оно лучше, чем в душном городе, - уверено, и даже весело, сказала жена. – И посмотреть надо, что к чему – почем ее продать можно? Я горбатиться в земле не собираюсь!
       За полчаса дошли до дачного поселка. С трудом, по номеру на угловом столбике, разыскали участок Марфы. Вошли, деловито оглянулись, заприметили кучу веток, жена Степана стала прикидывать, хватит ли их на костер, покачала головой:
       - Да, в лес надо сходить за дровами, - сказала она Степану.
       - Ну, так я пошел, - ответил Степан, привыкший беспрекословно слушаться жену, и направился к краю леса.
Не сразу Мария обратила внимание на старушку вскапывающую грядку поблизости. По угловым столбикам выходило, что старушка возится на ее участке.
       - Ты что, старая, совсем глаза потеряла? Иди, копай на своей земле! Совсем народ обнаглел! – возмутилась Мария. Впрочем, возмутилась деланно: «Подумаешь, поставить старуху на место».
       - Вы, наверное, Маша, сноха Марфы? – спросила старушка.
       - Была, Марфы, а теперь сама по себе, - огрызнулась Мария.
       - Сейчас, подождите меня немного, - сказала соседка и ушла в домик.
       Домик, как и у Марфы, скорее напоминал сарайчик, где разве что можно было переночевать и то, только в теплую и сухую погоду. Из домика соседка вышла, неся в руках конверт, и дала его Марии.
       Мария достала из конверта сложенную вчетверо бумагу, и сразу поняла, что бумага казенная - официальная бумага. Дрожащими руками развернула она вчетверо свернутый лист, и стала читать. Прочитав, Мария уставилась на соседку невидящим взглядом. Лицо у нее: то краснело, то бледнело, и, наконец, приобрело серо-зеленый цвет. Она не могла поверить своим глазам – это была дарственная на дачу на имя соседки!
       Мария в сердцах зло разорвала в мелкие клочья документ.
       - Это заверенная копия, специально для вас делала, - тихо произнесла соседка.
       - Что случилось, - спросил подошедший Степан, неся охапку хвороста.
       - Брось все, пойдем, по дороге объясню, - сказала Мария. - Спасибо твоей мамаше - шашлык будем на сковородке жарить.

       Степан зашел в комнату матери – здесь еще ничего не передвинули, не перевесили; он стоял посреди комнаты, молча оглядываясь, как будто что-то родное хотел вспомнить и почувствовать. По стенам было развешено много фотографий: вот он маленький на трехколесном велосипеде, в матроске и в бескозырке; вот они с мамой в обнимку и чему-то смеются; а вот он с букетом цветов идет в первый класс. На противоположной стене он уже старше: школа, институт, стройотряд… - вся их жизнь до его женитьбы. А после женитьбы - ни одной фотографии – ничего!
       Он задержал взгляд на святом углу комнаты. Степан много раз видел эти иконы, но почему на самом видном месте стояли: Икона Божией Матери «Неупиваемая чаша», Образ Святого Вонифатия и Облик Преподобного Моисея Мурина? Не знал. Сердцем чувствовал: что-то объединяет все эти образа, то, что связано именно с ним, и понимал, что мать постоянно думала о нем и молилась. В этих иконах была боль ее души – боль за него. Он решил сейчас же сходить в церковь и выяснить все об иконах. В душе вновь просыпалось родное чувство к матери: то, что было, когда-то в детстве. Он стоял в оцепенении и вдруг голос жены с кухни:
       - Ты идешь наконец-то жрать, водка стынет, и шашлык я уже поджарила на сковородке? – кричала жена.
       Что-то близкое и родное, уже почти коснувшееся его души, вдруг отодвинулось и рассеялось.
       «Ладно, успею еще в церковь сходить – завтра схожу», - подумал Степан и крикнул:
       - Наливай – иду.

© Copyright: Андрей Белов
Перейти на страницу автора

Версия для печати
 
Жанр произведения: Рассказ
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 64
Дата публикации: 21.09.17 в 21:29
 
 
Рецензии
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.Нет ни одного комментария для этого произведения.
 
   
   
© 2009-2017 Stihiya.org. Все права защищены.
Гражданско-поэтический портал.
Rambler's Top100