Логин:
Пароль:
 
 
 
Русский характер. К 50-и летию гибели Гагарина
АлексейНиколаевич Крылов
 


Русский характер. К 50-и летию гибели Гагарина

Начало этой истории случилось в кровавом переломном 1943 году. Тогда писатель Алексей Николаевич Толстой, автор знаменитой трилогии «Хождение по мукам», узнал историю возвращения в отчий дом русского офицера – танкиста, лицо которого безпощадно изуродовала война. Писатель не остался равнодушен к теме, и вскоре появился пронзительно-правдивый рассказ «РУССКИЙ ХАРАКТЕР». Вот его отрывок:
«Егор Дремов выжил и даже не потерял зрение, хотя лицо его было так обуглено, что местами виднелись кости. Восемь месяцев он пролежал в госпитале, ему делали одну за другой пластические операции, восстановили и нос, и губы, и веки, и уши. Через восемь месяцев, когда были сняты повязки, он взглянул на свое и теперь не на свое лицо. Медсестра, подавшая ему маленькое зеркальце, отвернулась и заплакала. Он тотчас ей вернул зеркальце.
— Бывает хуже, — сказал он, — с этим жить можно.
Но больше он не просил зеркальце у медсестры, только часто ощупывал своё лицо, будто привыкал к нему. Комиссия нашла его годным к нестроевой службе. Тогда он пошел к генералу и сказал: «Прошу вашего разрешения вернуться в полк». — «Но вы же инвалид», — сказал генерал. «Никак нет, я урод, но это делу не помешает, боеспособность восстановлю полностью». (То, что генерал во время разговора старался не глядеть на него, Егор Дремов отметил и только усмехнулся лиловыми, прямыми, как щель, губами.) Он получил двадцатидневный отпуск для полного восстановления здоровья и поехал домой к отцу с матерью. Это было как раз в марте этого года.
На станции он думал взять подводу, но пришлось идти пешком восемнадцать вёрст. Кругом ещё лежали снега, было сыро, пустынно, студёный ветер отдувал полы его шинели, одинокой тоской насвистывал в ушах. В село он пришел, когда уже были сумерки. Вот и колодезь, высокий журавель покачивался и скрипел. Отсюда шестая изба — родительская. Он вдруг остановился, засунув руки в карманы. Покачал головой. Свернул наискосок к дому. Увязнув по колено в снегу, нагнувшись к окошечку, увидел мать, — при тусклом свете привёрнутой лампы, над столом, она собирала ужинать. Все в том же тёмном платке, тихая, неторопливая, добрая. Постарела, торчали худые плечи… «Ох, знать бы, — каждый бы день ей надо было писать о себе хоть два словечка…» Собрала на стол нехитрое, — чашку с молоком, кусок хлеба, две ложки, солонку и задумалась, стоя перед столом, сложив худые руки под грудью… Егор Дремов, глядя в окошечко на мать, понял, что невозможно ее испугать, нельзя, чтобы у нее отчаянно задрожало старенькое лицо.
Ну, ладно! Он отворил калитку, вошёл во дворик и на крыльце постучался. Мать откликнулась за дверью: «Кто там?» Он ответил: «Лейтенант, Герой Советского Союза Громов».
У него так заколотилось сердце — привалился плечом к притолоке. Нет, мать не узнала его голоса. Он и сам, будто в первый раз, услышал свой голос, изменившийся после всех операций, — хриплый, глухой, неясный.
— Батюшка, а чего тебе надо-то? — спросила она.
— Марье Поликарповне привёз поклон от сына, старшего лейтенанта Дремова.
Тогда она отворила дверь и кинулась к нему, схватила за руки:
— Жив, Егор-то мой! Здоров? Батюшка, да ты зайди в избу.
Егор Дремов сел на лавку у стола на то самое место, где сидел, когда ещё у него ноги не доставали до полу и мать, бывало, погладив его по кудрявой головке, говаривала: «Кушай, касатик». Он стал рассказывать про ее сына, про самого себя, — подробно, как он ест, пьёт, не терпит нужды ни в чем, всегда здоров, весел, и — кратко о сражениях, где он участвовал со своим танком.
— Ты скажи — страшно на войне-то? — перебивала она, глядя ему в лицо тёмными, его не видящими глазами.
— Да, конечно, страшно, мамаша, однако — привычка.
Пришел отец, Егор Егорович, тоже сдавший за эти годы, — бородёнку у него как мукой осыпало. Поглядывая на гостя, потопал на пороге разбитыми валенками, не спеша размотал шарф, снял полушубок, подошёл к столу, поздоровался за руку, — ах, знакомая была, широкая, справедливая родительская рука! Ничего не спрашивая, потому что и без того было понятно — зачем здесь гость в орденах, сел и тоже начал слушать, полуприкрыв глаза.
Чем дольше лейтенант Дремов сидел неузнаваемый и рассказывал о себе и не о себе, тем невозможнее было ему открыться, — встать, сказать: да признайте же вы меня, урода, мать, отец!.. Ему было и хорошо за родительским столом и обидно.
— Ну что ж, давайте ужинать, мать, собери чего-нибудь для гостя. — Егор Егорович открыл дверцу старенького шкапчика, где в уголку налево лежали рыболовные крючки в спичечной коробке, — они там и лежали, — и стоял чайник с отбитым носиком, — он там и стоял, где пахло хлебными крошками и луковой шелухой. Егор Егорович достал склянку с вином, — всего на два стаканчика, вздохнул, что больше не достать. Сели ужинать, как в прежние годы. И только за ужином старший лейтенант Дремов заметил, что мать особенно пристально следит за его рукой с ложкой. Он усмехнулся, мать подняла глаза, лицо ее болезненно задрожало.
Поговорили о том и о сем, какова будет весна, и справится ли народ с севом, и о том, что этим летом надо ждать конца войны.
— Почему вы думаете, Егор Егорович, что этим летом надо ждать конца войны?
— Народ осерчал, — ответил Егор Егорович, — через смерть перешли, теперь его не остановишь, немцу — капут.
Марья Поликарповна спросила:
— Вы не рассказали, когда ему дадут отпуск, — к нам съездить на побывку. Три года его не видала, чай, взрослый стал, с усами ходит… Эдак — каждый день — около смерти, чай, и голос у него стал грубый?
— Да вот приедет — может, и не узнаете, — сказал лейтенант.
Спать ему отвели на печке, где он помнил каждый кирпич, каждую щель в бревенчатой стене, каждый сучок в потолке. Пахло овчиной, хлебом — тем родным уютом, что не забывается и в смертный час. Мартовский ветер посвистывал над крышей. За перегородкой похрапывал отец. Мать ворочалась, вздыхала, не спала. Лейтенант лежал ничком, лицо в ладони: «Неужто так и не признала, — думал, — неужто не признала? Мама, мама…»
Наутро он проснулся от потрескивания дров, мать осторожно возилась у печи; на протянутой верёвке висели его выстиранные портянки, у двери стояли вымытые сапоги.
— Ты блинки пшённые ешь? — спросила она.
Он не сразу ответил, слез с печи, надел гимнастёрку, затянул пояс и — босой — сел на лавку.
— Скажите, у вас в селе проживает Катя Малышева, Андрея Степановича Малышева дочь?
— Она в прошлом году курсы окончила, у нас учительницей. А тебе ее повидать надо?
— Сынок ваш просил непременно ей передать поклон.
Мать послала за ней соседскую девочку. Лейтенант не успел и обуться, как прибежала Катя Малышева. Широкие серые глаза ее блестели, брови изумлённо взлетали, на щеках — радостный румянец. Когда откинула с головы на широкие плечи вязаный платок, лейтенант даже застонал про себя: поцеловать бы эти тёплые светлые волосы!.. Только такой представлялась ему подруга, — свежа, нежна, весела, добра, красива так, что вот вошла, и вся изба стала золотая…
— Вы привезли поклон от Егора? (Он стоял спиной к свету и только нагнул голову, потому что говорить не мог.) А уж я его жду и день, и ночь, так ему и скажите…
Она подошла близко к нему. Взглянула, и будто ее слегка ударили в грудь, откинулась, испугалась. Тогда он твердо решил уйти, — сегодня же.
Мать напекла пшённых блинов с топленым молоком. Он опять рассказывал о лейтенанте Дремове, на этот раз о его воинских подвигах, — рассказывал жестоко и не поднимал глаз на Катю, чтобы не видеть на ее милом лице отражения своего уродства. Егор Егорович захлопотал было, чтобы достать колхозную лошадь, — но он ушел на станцию пешком, как пришёл. Он был очень угнетён всем происшедшим, даже, останавливаясь, ударял ладонями себе в лицо, повторял сиплым голосом: «Как же быть-то теперь?»
Он вернулся в свой полк, стоявший в глубоком тылу на пополнении. Боевые товарищи встретили его такой искренней радостью, что у него отвалилось от души то, что не давало ни спать, ни есть, ни дышать. Решил так, — пускай мать подольше не знает о его несчастье. Что же касается Кати, — эту занозу он из сердца вырвет.
Недели через две пришло от матери письмо:
«Здравствуй, сынок мой ненаглядный. Боюсь тебе и писать, не знаю, что и думать. Был у нас один человек от тебя, — человек очень хороший, только лицом дурной. Хотел пожить, да сразу собрался и уехал. С тех пор, сынок, не сплю ночи, — кажется мне, что приезжал ты. Егор Егорович бранит меня за это, — совсем, говорит, ты, старуха, свихнулась с ума: был бы он наш сын — разве бы он не открылся… Чего ему скрываться, если это был бы он, — таким лицом, как у этого, кто к нам приезжал, гордиться нужно. Уговорит меня Егор Егорович, а материнское сердце — все свое: он это, он был у нас!.. Человек этот спал на печи, я шинель его вынесла на двор — почистить, да припаду к ней, да заплачу, — он это, его это!.. Егорушка, напиши мне, Христа ради, надоумь ты меня, — что было? Или уж вправду — с ума я свихнулась…»
Егор Дремов показал это письмо мне, Ивану Судареву, и, рассказывая свою историю, вытер глаза рукавом. Я ему: «Вот, говорю, характеры столкнулись! Дурень ты, дурень, пиши скорее матери, проси у нее прощенья, не своди ее с ума… Очень ей нужен твой образ! Таким-то она тебя ещё больше станет любить».
Он в тот же день написал письмо: «Дорогие мои родители, Марья Поликарповна и Егор Егорович, простите меня за невежество, действительно у вас был я, сын ваш…» И так далее, и так далее — на четырех страницах мелким почерком, — он бы и на двадцати страницах написал — было бы можно.
Спустя некоторое время стоим мы с ним на полигоне, — прибегает солдат и — Егору Дремову: «Товарищ капитан, вас спрашивают…» Выражение у солдата такое, хотя он стоит по всей форме, будто человек собирается выпить. Мы пошли в поселок, подходим к избе, где мы с Дремовым жили. Вижу — он не в себе, — все покашливает… Думаю: «Танкист, танкист, а — нервы». Входим в избу, он — впереди меня, и я слышу:
«Мама, здравствуй, это я!..» И вижу — маленькая старушка припала к нему на грудь. Оглядываюсь, тут, оказывается, и другая женщина, Даю честное слово, есть где-нибудь ещё красавицы, не одна же она такая, но лично я — не видал.
Он оторвал от себя мать, подходит к этой девушке, — а я уже поминал, что всем богатырским сложением это был бог войны. «Катя! — говорит он. — Катя, зачем вы приехали? Вы того обещали ждать, а не этого…»
Красивая Катя ему отвечает, — а я хотя ушёл в сени, но слышу: «Егор, я с вами собралась жить навек. Я вас буду любить верно, очень буду любить… Не отсылайте меня…»
Отгромыхали залпы Великой Отечественной войны. Взвилось победное знамя над поверженным Берлином. В Порт-Артур снова вошли русские корабли. Но главный враг повержен не был. Те, кто привёл Шикельгрубера (Гитлера) к власти, те, кто разрабатывал и внедрял идеологию массовых убийств русского и других народов, преспокойно отсиделись за большой лужей на своих виллах. Свою задачу столкнуть два арийских народа во взаимоуничтожающей войне они частично выполнили. Теперь обезьяны Дарвина начинали новый виток сатанинского процесса, названный впоследствии «холодной войной».
Но пока у руля в СССР был И.В. Сталин, успехов сатанинская шайка адова (США) имела крайне мало, несмотря на колоссальное обогащение на Второй Мировой войне.
Русский народ, возглавляемый Богоданным Вождём, успешно восстановил разрушенное в войну хозяйство, и, приняв вызов сатанистов, создал свой атомный меч. Но к нему нужна была могучая рука, несущая возмездие древней чуме планеты. В грохоте и пламени военных ракетных стартов родились Первый Спутник, Лунные корабли, Марсианские разведчики и посланцы к далёкой Венере.
Но славянская цивилизация была смертельно ранена холодным мартом 1953 года, когда масонским конспираторам удалось убить товарища Сталина. Началась гнилая оттепель, лёгшая жестоким заморозком на чудесные цветы русской весны.
Однако всесокрушающий духовный и технический порыв русского народа в ХХ веке, начало которому дал Сталин, остановить было уже нельзя. Русский гений не только создал атомный меч, но и заставил ядерную энергию делать созидательную работу.
Как ангел взлетел Гагарин. К его ногам в апреле 1961 года бросилась та русская победная весна сорок пятого, замороженная хрущёвской оттепелью. И он достойно пронёс по замершему от восхищения миру её сверкающее сияние на золотых крыльях своих погон.
Гагарин, без сомнения олицетворял вершину достижений Сталинского Советского Союза, как Красной Империи, исторического наследника и правоприемника Императорской России – Святой Руси – Подножия Престола Господня.
Научно-техническая революция, начало которой положили русские открытия в области ядерной физики и космические исследования СССР, оказалась по своей сути явлением, выходящим за рамки капиталистических производственных отношений. Поэтому ставка американцев делалась на воссоздание в Советском Союзе пятой колонны, состоящей из тайных недобитых троцкистов и деток юристов, мечтавших о реставрации капитализма.
По рекомендациям корпорации РЭНД и Йельского университета США предстояло уничтожить ту науку, которая реально управляла развитием огромной страны, - Сталинскую советскую науку. Именно на этом поприще и можно было найти взаимопонимание с хрущёвско-брежневским политическим руководством - по крайней мере, с откровенно троцкистской его частью.
ХХ съезд Хрущёва ясно показывал, что пятая проамериканская колонна в СССР неуклонно набирает силу, и то, что не изменившееся соотношение 1:2 в пользу Советского Союза по числу ежегодно подготовляемых в стране научных работников, становится всё менее опасным для США.
Страна Советов, обладая колоссальной инерцией ещё шла по энергетико – технологическому пути развития, ядерно - космическое будущее которого не оставляло США и масонской закулисе никаких шансов на вожделенное мировое господство.
Для морального перелома хода событий в свою пользу американцам оставался единственный вариант – первыми высадить человека на Луну. Но технически они сделать этого были не в состоянии. Оставался привычный подлый путь фальсификаций, убийств и шантажа. Такой и стала та самая лунная гонка, об которую разбились жизни величайших русских людей – Королёва и Гагарина.
Королёва зарезали на операционном столе. Его лебединую песню – тяжёлый носитель Н-1 безжалостно оклеветал и уничтожил уродец Глушко. В середине тридцатых этот тип написал в соавторстве с Лангемаком и Клеймёновым донос, по которому Королёв был арестован. Змея – говорил о нём Королёв.
Сияние ангельской улыбки Гагарина нестерпимо резало паучий глаз мирового масонства. Светлый русский человек достойно олицетворял воскресшую РУСЬ на мировой арене шестидесятых. Сбылось пророчество Серафима Саровского о преобладающей роли РОССИИ в мире на середине ХХ века.
Но безверие русского народа, расслоение советского общества, обусловившее социальный лифт для худших представителей всех сословий, дало страшные плоды. США и мировая закулиса смогли повернуть земную цивилизацию на информационно – телекоммуникационный путь развития. Телевизор, компьютер и мобильник победили космический корабль. Последствия этого гибельного процесса на наших глазах ведут мир в пропасть…
Сильный, цельный, мощный образ Гагарина оказался ненавистен номенклатурной верхушке хрущёвско – брежневских временщиков. И она безжалостно растерзала Светлого Ангела, который был дарован русскому народу в тяжкую годину испытаний. Но сломить Юрия Алексеевича тьме было не дано.
Герой ушёл в сакральную неизвестность, в поход, из которого нет возврата.
Гибель Первого космонавта предварила трагическую гибель Советского Союза, ибо все те, кто участвовал в устранении Гагарина, потом отметились в грязных деяниях убийства СССР.
Поэтому сокрытие истинных причин катастрофы 27 марта 1968 года и сегодня актуально для пятой колонны, ведущей, как известно схватку бульдогов под ковром со всем из этого вытекающим.
В тот день ранней весны 1968 года он легко встал от хорошего здорового сна. Умылся, побрился, поцеловал своих девчонок. Они ушли в школу. Жена Валентина лежала в больнице. Хозяйствовала её родная сестра…
Проводив дочерей, он позавтракал. Пора было ехать на полёты. Одел шинель, застегнулся. Проверил, как сидит фуражка. Всё в порядке. Повернул ключ в двери. Вышел на площадку. Там соседи собирались в столицу. Мать соседки держала лифт. Потом они шли с Добровольским по улицам Звёздного к автобусному пяточку. Впереди стучала каблучками грациозно бегущая к платформе электрички соседка.
Сунув руку в карман, Юрий Алексеевич не нашёл там пропуска на аэродром. Пришлось возвратиться. Но на автобус он не опоздал. Предполётная суета аэродрома всегда была мила его отважному сердцу. Задержка вылета несколько омрачила великолепное настроение. Кто-то задерживал командира. Теперь-то Юрий Алексеевич знал, КТО.
Серёгин пришёл взвинченный. Сел в кабину. Пристегнулся. Всё. Порулили на старт. Встали первыми. Держал тормоза, газ – на средний. Взлёт. Взревел двигатель, набрав свои 12 300 оборотов в минуту. Ослепительно яркая струя вырвалась из его сопла. Побежала навстречу взлётная полоса. Отрыв. Первый разворот. Второй разворот. Под крылом промелькнул родной аэродром, обрамлённый заснеженными мартовскими лесами – 22-я зона. Зона выхода на задание. По левому борту виделся Звёздный городок. Как – то там сейчас дочки? За партами, поди сидят, учителя слушают…
Подошли к рубежу. Железная дорога Ногинск – Черноголовка. Не ошибёшься. На рубеже связь с руководителем полётов. Дал двадцатую зону на четырёх двести. Пошли. Скорость 970. Серёгин мрачнее тучи. В кабинном зеркальце видно его не то озабоченное, не то страдающее лицо. Молчит. Связь пришлось вести обучаемому, каким был в том полёте Юрий Алексеевич. Так и шли на 970-и курсом 70 градусов. Всё. Двадцатка. Под ними деревня Воспушка. Связь с руководителем полётов. Выполнение задания разрешено. Серёгин махнул рукой – начинай.
Правый вираж, левый вираж. Вдруг лицо командира перекосила судорога, он резко расстегнул «паука» и привязные ремни кресла, сорвал маску, судорожно хватая ртом воздух. Повалился вперёд, на ручку, сдвинул рычаг управления двигателем до взлётного режима.
Двигатель взревел, набирая обороты. Самолёт стал разгоняться. Блокировка не позволит теперь из передней – гагаринской - кабины управлять двигателем…
Связь с руководителем полётов. Задание закончил. Курс выхода 320 градусов. Руководитель полётов разрешил. Но развернуть на курс выхода почти неуправляемый самолёт не удалось. Турбина несёт экипаж со скоростью уже больше тысячи курсом 220 градусов. Самолёт дрожит от напряжения. Юрий Алексеевич кричит в переговорник:
- Володя, отпусти управление!
Но тот уже ничего не слышал. Высота стремительно уменьшалась. Только бы вывести! Облака кончились. Внизу две деревни. Обеими руками за ручку. Самолёт дрожит, почти трясётся. Но выходит в горизонталь. Ревя двигателем, спарка носится восьмёрками над деревней. Юрий Алексеевич помнил, это были Большие и Малые Горки.
Крен, разворот, пике, набор высоты, опять крен… Наконец, тело командира отброшено на спинку кресла. Всё, ручка свободна. Но двигатель! РУД в кабине инструктора сдвинут вперёд до упора. РУД в гагаринской кабине ходит вхолостую, сбавить обороты невозможно! Долго ли протянет турбина на взлётном режиме? Надо садиться в Киржаче. Связь с руководителем полётов. Но тот не слышит. Видно, сел аккумулятор. Авиагоризонт, теряя обороты гироскопа, валится вправо. Точно. Генератор не заряжает батарею. Самолёт почти обезточен. Ладно. Бороться будем до конца. Только бы движок не скис!
Юрий Алексеевич помнил, как в его воображении складывался план спасения командира:
Наберу тысяч 7 - 8 кругами. Потом пожарным краном перекрою керосин двигателю. Начнём устойчивое планирование. Времени будет почти вагон. Открою командирский фонарь, дотянуться рукой до рычага в его кабине вполне возможно. Открою свой фонарь. Отвяжусь от кресла и по верху перегородки переберусь в заднюю кабину. Скорость планирования километров 400, удержусь, сдуть не должно. Застегну «паука» на командире и вывалюсь вместе с ним через борт. Потом раскрою парашют командира, затем оттолкнусь и раскрою свой…
Но на 1100 метрах двигатель заглох. Тяга ещё сохранялась полминуты, пока ротор турбины выбегал до оборотов авторотации. Потом падение. Лес, просека, олени. И тут двигатель вдруг схватил, яростно взревел, забирая обороты, и понёс самолёт от земли.
Теперь на Киржач, только бы дойти… Но всё, тишина. Лишь вой воздушных струй. Внизу шоссе. Прямое. Может, сяду? Но скорость 700! Размолотит. Нет, не сесть. Высоты 300, 250… Надо прыгать. Прощай, командир! Чеку из заголовника, фонарь долой. Отворот от деревни…
Юрий Гагарин выжил. И даже не потерял зрения. Зимние умощнённые пиропатроны катапульты уносили его от пылающего смерча, который мгновенно заполнил переднюю кабину учебно-боевого истребителя МиГ-15УТИ 27 марта 1968 года в 10 часов 43 минуты московского времени. Самолёт в огненном венце взрыва медленно-медленно уходил к заснеженной владимирской земле. Парашют звонко хлопнул над головой лётчика, наполнившись спасительной свежестью мартовского воздуха, и мягко-мягко опустил раненого пилота на белоснежный саван новосёловского поля. Взрыв оторвал Юрию Алексеевичу кисть левой руки, сорвал обувь и повредил ноги. Лицо превратилось в сплошное кровавое обожжённое месиво. Холод весеннего снега неспешно приводил пилота в чувство. Сначала он увидел бездонную голубизну родного неба, распахнувшую ворота в новую, тяжелейшую пору его жизни. Потом вернулись запахи и звуки. Освобождаясь от парашютных ремней, Юрий Алексеевич сорвал с себя кожаную куртку, в которой остались его документы. Потом пополз к куполу парашюта. Кровь заливала лицо, но ему удалось обрезать стропы и завернуть шёлком купола раненые ноги. Идти он не мог. Перекатываясь по полю, выбрался на проходящую невдалеке дорогу. На счастье, проезжавший водитель подобрал раненого. Их путь лежал в посёлок Заря Балашихинского района, что под Москвой. Там, в ПВОшном военном городке нашлись люди, которые помогли пилоту попасть в военный госпиталь. Несколько пластических операций вернули лётчику основные черты лица, правда, до неузнаваемости исказив знаменитый на весь мир гагаринский лик. Теперь он стал уродом, попав уже по ту сторону декораций. Сверкающий мир, податливо расстилавшийся перед ним после легендарного полёта, в одно мгновение стал холодно-неприступен. Предстояло с боем завоёвывать своё утерянное место. Конфликт с фаворитом Брежнева завершился устранением Гагарина и назначением Берегового начальником ЦПК даже после его провального космического полёта. Советский Союз уже уверенно шёл к своему скорому и неизбежному краху. Моральное разложение советского общества оказалось основным определяющим фактором этого процесса.
Первая половина семидесятых. Звёздный городок. В телефонной трубке домашнего аппарата космонавта Волынова бился звонкий Гагаринский голос. Волны жизнерадостного настроения окутали Бориса Валентиновича, как и много лет назад, когда он последний раз разговаривал с Юрием Алексеевичем. И вот, опять забытое чувство колыхнулось в груди, когда он вдруг услышал: Здорово, Боб! Как там моя Валентина? Может, позовёшь к телефону? Тебе же недалече.
Борис Валентинович срывающимся голосом продолжал разговор, спросил у незнакомца некоторые бытовые подробности, которые посторонний знать никак не мог. Получив исчерпывающе полные ответы, космонавт в холодном поту опустился на стул. Юрий Алексеевич обещал позвонить ещё раз. На розыгрыш это было совсем не похоже. Да и с такими вещами не шутят.
В «спутную струю» гагаринской трагедии в первые же годы попали судьбы многих офицеров из учебного полка, руководства полётами Чкаловского аэродрома, не смирившихся с происходящим космонавтов. Тема катастрофы 1968 года становилась запретной в Звёздном городке. Ослушавшихся ждало изгнание, или смерть, как в случае несгибаемого Павла Ивановича Беляева.
Поэтому не слишком храбрый Волынов поставил в известность о звонке руководство ЦПК, и, конечно же, контрразведку.
Понятное дело, что после этого события попали под плотную опёку одной конторы.
Начальник ЦПК Береговой так озвучил свою позицию: «А вдруг это какой-то ненормальный или мошенник?». В этом ключе и проходил поставленный театралами с Лубянки спектакль. Излишне говорить, что главную роль в нём играл их актёр…
А Юрий Алексеевич исчез из посёлка Заря. Контора с ног сбилась, разыскивая его следы по городам и весям огромной страны. На родине космонавта у дома родителей было организовано наружное наблюдение. После разговора с Волыновым прошло 2 месяца, наступило лето.
Родной Гжатск встретил Юрия дождём. Прохожие и пассажиры прибывшей электрички ёжились под зонтиками. Резанула глаз табличка на вокзальной платформе: «Гагарин». Теперь город носил его имя. Но не выдаст ли он?
Юрий шёл знакомой дорогой мимо пожарной части, потом напрямик, через парк. Прохожих на залитых водой улицах почти не было. Дождь старался плотной пеленой укутать возвращавшегося в родной дом Юрия Алексеевича. Последний перекрёсток перед двором Гагариных. Юрий задержал шаги и внимательно осмотрелся. Наружки нигде видно не было. Значит, наблюдение не постоянное. Рискну.
Быстро преодолел расстояние до калитки. Привычно зашёл во двор. Закрыл калитку и побежал на крыльцо под сильными струями дождя, смывавшего с него весь груз прожитых лет.
Дверь в дом оказалась не запертой, будто бы ждала его, тихо скрипнула и впустила. Мама стояла у плиты. Вдруг она замерла, почувствовав взгляд Юрия. Резко обернулась. Не в силах сдерживать себя, он сделал несколько шагов навстречу. Мать, несмотря на изувеченное лицо узнала сына и тихо плакала на его груди. Никаких слов не хватит, что бы описать радость этой женщины. Долгие годы она не верила в смерть сына. Он часто снился ей, разговаривал по пустякам, чудился ей в саду, на улице. И вот он вошёл в отчий дом. Господь сохранил ему жизнь. Не выдал врагам. Юрий не отстранял маму. Пусть наплачется. Досталось ей за это время.
Алексей Иванович вошёл с улицы в дождевике. Снял грязные калоши. Повесил плащ. У окна ему вдруг почудился средний, погибший весной 1968 года, сын. Алексей Иванович взмахнул рукой, но видение не исчезло. Силуэт его Юрия, шагнул к нему от яркого просвета окна, протягивая навстречу руки…
Крепко, по-мужски обнялись. Мать собирала на стол. За нехитрой трапезой Юрий поведал свои злоключения. Долго молчали. Лишь дождь барабанил свою песню по крыше и подоконникам.
- Как же ты теперь будешь?, - спросил Алексей Иванович.
- Хороших людей всегда больше, отец. Я думаю, что они помогут.
- Враг – то твой на самом верху сидит. Кто против него за тебя пойдёт?
- Верю, что не всё так плохо. Подлецы всегда были, но и люди ведь не перевелись.
- Ты, сынок, пока не выходи из дому. А мы подумаем, как тебе помочь. Тяжёлое это дело, конечно…
Две недели пролетели незаметно. Отец сообщил, что часто стал встречать незнакомых людей спортивного телосложения, шляющихся безцельно в их маленьком квартале.
- Уходить тебе надо, Юрка. Убьют они тебя. Налетят ночью и грохнут. Мы с матерью думаем, что надо тебе в Сибирь подаваться. К староверам. Они не выдадут, да и эти уроды вряд ли станут тебя там искать.
- Хорошо, отец. Я уеду завтра.
- Мы тут соберём тебе всё. Иди спать.
Но под утро дом Алексея Ивановича был окружён. Подъехало до десятка машин. В калитку и через забор ринулись люди и встали возле дверей и под окна. Юрия вывели пристёгнутого наручниками к сопровождающему. Мать и отец прощально глядели им в след. Потом человек в добротном штатском костюме расселся за их столом. Пригласил садиться и хозяев.
- Я понимаю ваши родительские чувства. Но ваш сын будет жив до тех пор, пока вы будете исполнять наши указания.
Алексею Ивановичу вдруг вспомнились военные годы, оккупация. Вот так же нагло, как хозяин, сидел за их столом в Клушино немецкий офицер. Самодовольно ухмыляясь, он вещал, что пришёл «тысячелетний рейх» и что они, русские – недочеловеки – должны покинуть своё жильё, оставив всё немецким господам, и уйти в землянку…
А этот молодой и лощёный, чувствующий свою сиюминутную силу, типчик, рассевшийся на хозяйском месте и диктовавший условия отцу и матери Юрия, конечно же, не предполагал своей судьбы. Она оказалась мало чем отличной от судьбы самодовольного немца. Русский народ расколол им головы. Правда, типу в костюмчике удалось дожить почти до пенсии…
Несогласные держать язык за зубами отец и младший брат были нейтрализованы всеми доступными способами.
А в Звёздном и в Гжатске конторой глубокого бурения решено было провести операцию «двойники». Специально подготовленные люди разыгрывали сумасшедших, которые рвутся занять место погибшего героя, надеясь красиво устроить свою дальнейшую жизнь.
- Среди прочих «космонавтов» нас посетили семь лже-Гагариных, - вспоминает Николай Рыбкин. - Они уже не юлили, не пытались подстроить голос под космонавта номер один, а писали официальные бумаги и смело приходили в Звездный городок. Хочешь - не хочешь, а выслушивать их приходилось. А те городили всякую всячину...
После смерти Брежнева и Андропова Юрий Алексеевич в год своего пятидесятилетия снова попытался приехать в дом матери. Это было ранней весной 1984 года.
Грязный, обросший незнакомец напугал Мать. А соседка тут как тут! Милицию надо звать и гнать оборванца.  Скоро ночь, и оставаться одной в доме, когда воры ходят под окнами, опасно. Соседка позвонила в  милицию. Почти мгновенно дом окружили сотрудники тайных служб. У оборванца не было сил сопротивляться, да и идти ему было уже некуда. Отчий дом был  единственной надежной сына на спасение. Слишком долго он шел. Слишком тяжело дался ему путь от психушки, куда его насильно поместили, до отчего дома. Так и  сидел он под окном. Мать — единственный источник его жизни  не признала его. «Мама, это я», — твердил оборванец. Спецы в черных костюмах заломили руки и уводили его со двора родного дома, единственной его зацепки за жизнь. Он понимал, что все, это конец. Больше не будет шанса на жизнь. И он закричал во всю мочь: Мама, мамочка, это я Юра твой сынок! Родненькая моя, прощай! Люби меня и помни меня. Я люблю тебя и всегда буду с тобой, я твой сын, родная моя мамочка! И тут Мать пронзила яркая вспышка прошлых воспоминаний. Во дворе орал и плакал ее Юрка, ее буян и разгильдяй, ее непоседа, ее шкода и озорник. Юрка орал во все горло. Это был он. Его голос, его слова, его интонации. Никто не смог бы так подделать голос, звуки отчаяния, звуки мольбы к Матери. Это был несомненно он, ее Юрка. Мать ринулась к нему. Спасать сына! Но сильные мощные руки спецслужб заковали ее, затащили в дом. Мать рвалась, мать рыдала, мать молила о сыне, оставить его живым. Она, как волчица, чуяла, что сыну грозит смерть, большая беда нависла над ее чадом, над единственным маленьким сыночком. Мать, есть мать. Ее не обмануть. Умерший когда-то сын вдруг вернулся из небытия. И вот он, хочешь верь, хочешь не верь, но Юрку тащили с заломленными руками через весь сад. Тот самый сад, где он провел всю свою маленькую жизнь сорванца. С тех пор Мать не выходила из дома, замкнулась в себе. Соседей к ней не пускали. Поплакать было не с кем. Только злющие тётки из спецслужб, фашистки какие-то рядом. Информации о том, как провела свои последние полгода Мать, не было ни у кого. Знали только, что Мать слегла, бредит только своим Юркой, требует встречи с сыном, а потом и требовать перестала. Поняла, что мир не такой, каким она себе его рисовала, когда Сын под бравурные звуки музыки объезжал весь мир и овации многих народов мира звучали в ушах гордой Матери. Мать увидела мир черным, увидела, что мир, в котором она жила со своим сыном — это АД. Где-то возможно есть другие миры, а наш мир, это АД. Умерла Мать через полгода после посещения Сына.
Вот откровения начальника военной контрразведки Звёздного городка полковника Н.Н. Рыбкина: «Беседовали мы с ним очень долго. Было ясно, что человек больной. Но так просто ведь его не выпроводишь... Да и, согласитесь, если бы реальный космонавт попал в такие условия, то что бы с ним было? Я предложил:
     - Садись, дружище, напиши заявление - все то, что ты мне сейчас рассказал!
     Он написал, подписался Гагариным и расписался соответствующим образом:
«Начальнику ЦПК 2-ды Герою СССР л.к. г.л. Г. Т. Береговому и 2-ды Герою СССР В. А. Шаталову.

Д. В. И. Моя жизнь после летного происшествия 1968 года.

В 1968 году выполнялся тренировочный полет на самолете МИГ-15, спарка борт 625, над Кержачской зоной Владимирской области.
Герои СССР п-к Серегин и п-к Гагарин были сбиты переносной ракетной установкой. Самолет падал в лес.
Я катапультировался на малой высоте (300-500 м).
После взрыва осколком оторвало кисть левой руки.
Прикрывая лицо ранцем с парашютом упал плашмя на землю за лесом вблизи от дороги. Было разбито лицо, сотрясение мозга, сломаны ноги, выбита правая ключица.
В болевом шоке я скинул летную куртку и подкатился ближе к дороге.
На мое счастье мимо проезжал автомобиль. Водитель автомобиля подобрал меня и домой вез в сторону Балашихинского района Московской области, где в пос. Заря ПВО через тов. Д. И. Т. позвонили в госпиталь Ж-1.
Я запомнил только фамилию звонившего.
Без документов в летном комбинезоне, предполагаю, был доставлен в ГКВГ им. Бурденко, далее в НИИ им. Вишневского. Оперировал меня сам хирург г.л. мед. сл. В. В. Вишневский.
Заключение экспертной комиссии, разбиравшей летную катастрофу, считаю правильной. После выздоровления был привезен в пос. Заря.
В это время случайное совпадение, погиб или пропал сын тов. Догупайлова И. Т.
В 3-м отделении милиции пос. Заря я назвал фамилию тов. Д. И. Т. и был прописан на документы Д. В. И. 1931 г.р.
В течении 16-ти лет меня много раз оперировали и произошло омоложение всего организма хирургическим путем.
Слава Советским медикам! Медикам хирургам героям СССР Слава!
Много учился, работал, служил, читал книги по космонавтике и память восстановила события прошедшей жизни.
Прошу компетентные органы составить комиссию в составе экспертов криминалистов, медиков хирургов, летчиков космонавтов, родных и близких и аннулировать ранее составленное заключение комиссии.
Вернуть мне профессию л.к. и документы на Гагарина Ю. А.
Это важно также и с политической стороны дела нашего советского строя.
Очень прошу не затягивать это важное для меня дело и при этом сохранять полное спокойствие и тайну.
Паспорт ХН-ИК № 509253
рост 168 см
волосы черные
вес 68 кг
размер 170-80-50
ботинок 41.
31.05.1984 г. Догул В. И. Ю. А. Гагарин»
МЕЖДУ ТЕМ в стране начались «перестройка и гласность». И вот году в 1986 - 1987 в подмосковном Калининграде, нынешнем Королеве, проводилось торжественное собрание в честь Дня космонавтики. Все шло, как положено, но вдруг поднялся один из журналистов и заявил звенящим от волнения голосом:
     - Товарищи, я предлагаю почтить вставанием память Юрия Алексеевича Гагарина, недавно умершего в психиатрической больнице! То, что он был жив, от нас все это время скрывали...
     Все поднялись, шум-гам, всеобщее удивление...
     На следующий день об этой сенсации сообщали чуть ли не все газеты, а мне поутру уже звонили из Центра:
     - Чем ты занимаешься, почему мы ничего не знаем?!
     Говорю:
     - По-моему, у меня от этого «Гагарина» даже заявленьице лежит. Сейчас достану, посмотрю...
     Глянул - точно, координаты психушки совпадают! Однако, чтобы на корню пресечь слухи, я связался с этим сумасшедшим домом, и мне подтвердили:
     - Да, недавно у нас умер больной, который называл себя Гагариным...»
– Валя искренне верит, что Юрий Алексеевич жив и скоро к ней вернется, – тихо говорит ее близкая подруга Галина Фадеева. – Она ждет его. Ждет каждый день, каждый час...
И, по словам подруг, порой они тоже начинают верить вместе с ней. Например, случай, произошедший с вдовой космонавта и ее подругой в 2009 году, так и не нашел объяснения – мистика какая-то.
– Сидели у меня в гостях, – рассказывает Галина Васильевна. – Вдруг раздался звонок в дверь. Открываю – на пороге мужчина, очень интересный, в серо-голубом костюме, с папкой. И говорит: «Валентину Ивановну Гагарину можно?» Валентина сидела в комнате, но я ж знаю, что она с незнакомым не будет разговаривать. И тут он говорит такое: «Я в общем-то от Юрия Алексеевича. Он просил меня сказать, что ей осталось немножко подождать. Он скоро вернется». Я говорю: «А чего же он сам не пришел?» – «Ну, понимаете, сейчас еще не время». Гость на лестнице остался, а я тут же в милицию позвонила. Через минуту сотрудники приехали. Я говорю им: «Вот мужчина принес привет от Гагарина». Его задержали. Потом я у них спросила, куда его дели. Они ответили: «Куда надо, туда и дели»...
Егор Дрёмов и Юрий Гагарин потеряли свой внешний облик в страшных боях за други своя, за нас с вами. Но они сохранили главное – подлинное величие души и несгибаемый русский характер. Пока земля наша рожает таких людей, не будет конца России, как бы она не называлась…



© Copyright: АлексейНиколаевич Крылов
Перейти на страницу автора

Версия для печати
 
Жанр произведения: Рассказ
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 76
Дата публикации: 25.02.18 в 08:52
 
 
Рецензии
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.Нет ни одного комментария для этого произведения.
 
   
   
© 2009-2018 Stihiya.org. Все права защищены.
Гражданско-поэтический портал.
Rambler's Top100