Логин:
Пароль:
 
 
 
Белая симфония
Николай Зиновьев
 
Белая симфония

                                             Жизнь хирурга
                                             перенаселена несчастьями.
                                                          Н. Амосов

1.
…Лежу забинтованный белыми стенами, стенами
сонными,
ночными бездонными коридорами,
взглядами,
стонами.
На ниточке пульса вишу в тишине,
с чьим-то пульсом запутавшись.
И как на экране – в белом окне –
моя мама из будущего.
Лежу и мне кажется,
краски
погасли
в мире,
а тень моя кружится
в пляске
Пегасом
взмыленным…
Откуда взялась эта белая магия,
этот угар?
Горит моя жизнь –
белой бумагой,
белый пожар…
Жар…
Жар…
Белеет зелень,
белеет солнце,
белеет кровь,
и индевеет
над головою
белый кров!
…Просто так
неизвестные парни,
кто – не помню лица,
меня убили в Филевском парке,
убили не до конца.
…Ах, белизна операционной!
Боль в самом сердце вьюги.
Мчатся вокруг меня стены сонные –
словно я в центрифуге.
Чьи-то лица в белых повязках
за облаком камфары.
Кто ты, наркозная маска
с дыханьем черной дыры?
И что в моем теле твои пальцы рыщут?
Меня на столе не ищи.
В белой сирене свищет
ливень моей души!..
В ту весну я учился на первом курсе МГУ. В одной из
филевских школ я читал ребятам на вечере стихи, где
были строки:
«Как надоело тревожно жить,
если б ты знал!
Разве не правда, что у Земли
добрый овал?
Разве птицы родятся такие,
чтоб не летать?

Пой, соловей, мы очень живые,
чтоб умирать!»
А потом, после вечера, – этот удар ножом.
…Белые санитары
в белом кино
бежали…
Белая автомашина
камерой
наезжала…
И потолки, потолки мелькали передо мной…
А сзади звонил тревожный
приемный покой.
Какой-то умерший парень
меня ослепил вдруг…
Ах, зашейте мне память,
зашейте, хирург!
Я в тридцатой палате,
как в главной роли,
из драмы,
где все обязательно без руки,
и кажется,
что мир весь болен.
И где-то лишь в других Галактиках
есть истинные здоровяки.
Кого я сменил
на кровати этой?
Его, говорят, увезли вчера,
но до сих пор сквозь бинты мои,
как сквозь наушники,
доносится голос…
«…Жизнь оборвалась, как полотно
недорисованное.
Солнце –
как крови моей
пятно –
вам адресованное.

Там, где из рук моих
выпала
кисть,
там, где простились, –
кисти
колосьев
ударили
ввысь! –
заколосились!..»
Как тебя звали, художник?
Кровать твоя так холодна…
…Алеет Госстрах
за окном невинно.
Ночная сестра,
разбинтуй меня, милая!
Ночная сестра, ну чего тебе стоит!
Зеленая лампа,
дежурный столик.
Шприцы кипятятся, шипя в тишине.
И ты улыбаешься скромно мне.
Который час? Чш-ш…
Двадцать минут третьего.
Как две полярные звезды,
твои глаза светятся.
Наверное, другие сестры
в парк ушли за сиренью,
белея лебединым островом
с царапанными коленями.

Я слышу, доктор шепнул: «Впрысните "герою" четыре кубика».

А какой я герой к черту,
когда, умирая, плачу?
Сестра, золотую челку
не прячьте!

Не прячьте глаза в тумане,
как фары автомобиль,
меж нами дорогомания
в дожде и в любви.
А даль-то какая, даль-то!
Сестра, это что за вздор?
Симфония ли асфальта,
больничный ли коридор?!
Ко мне Вы все ближе, ближе…
К чему этот лазарет?
Я фары Ваши не вижу,
а лишь различаю свет…
Моргайте! –
а то столкнемся,
столкнемся –
и разобьемся.
И так достаточно драм,
а это не надо
Вам.
Молния! –
…Мне бы только успеть проскочить
в эту огненную
трещину
тайны…
Молния! –
…Вновь, как в детстве, хочется жить…
Молния! –
…Это лопнувшей лиры отчаянье.
Может, я предпоследний поэт грозы,
и на душе озонно и ясно.
Молния!
…Без единой слезы…
Молния!
Остановись!
Ты прекрасна!..
Кружатся стены вокруг меня матовые.
Может быть, жизнь моя тихо разматывается.
Жизнь – это кокон, кокон, кокон
из вереницы больничных окон.
С первых минут – до последнего срока
ниточка пульса так одинока…
Может быть, я разбинтуюсь сейчас –
стану ничто. Пустотою для вас.
Профессор, Вы снежный человек
в белой шапочке и в халате,
Вам, наверное, тысяча лет,
и у Вас снежный характер.
Но почему глаза Ваши тают?
И в воздухе плавает шприц?..
Сквозь марлю тумана,
как кровь, проступают
пятна коричневых лиц…

…Вбегаю в березы.
Позвал меня кто-то… Вбегаю.
Не знаю, что делать. Бегу. И судьбу заклинаю,
чтоб все мои строки о жизни, о доме, о маме –
сейчас забелели –
бинтами, бинтами, бинтами!
Березы бегут… Словно бинт бесконечный,
мелькая…
За что –
разбинтовывать прошлое –
мука такая?
Я раненый в мирное время,
и почему
Земля – головой забинтованной –
снится в дыму?
Зовет меня кто-то…
Но время – большая помеха.
Там нет никого… Одно безымянное эхо…
И я, опоздавший,
у пропасти той на краю
в холодном тумане, нелепый, бессильный, стою…
Вот берег. Вот лодка. Паромщик, наверное, спит.

Там лес на крови за рекою вечерней шумит…
От самой войны – березовый бинт без конца.
Нас много таких без отца, без отца, без отца.
…Планета Осень,
я твой астронавт.
Порядковый номер стерся.
Здесь, как марсиане, листья парят…
И лишь тишина – их сторож.
Планета Осень,
я бью челом
на пляже пустом и сером.
Я место посадки нашел с трудом.
И все же дрогнуло сердце.
Все в мире падающее – твое.
Бескрайно,
плавно,
отвесно…
Все люди, листья – в небытие…
Бери, золотая бездна!
Ни Бог не слышит нас, ни сосед.
Все можно понять наконец-то.
Ты видишь, я молод.
Еще не сед.
И даже глаза из детства.
Я вижу падающих друзей,
таких молодых и ранних…
Планета Осень, их не убей.
Домой возврати хоть раненых.
Планета Осень, верни полет!
Лишь облачной дымки пряжа…
Все в мире падающее – твое.
Но все, что стартует, –
наше!


2.
                                        Мои ночи кончились утром.
                                                 Ф. Достоевский

…Я глаза открываю.
И снова вас вижу…
Я жизнь открываю.
Я мир открываю.
И плохо еще понимаю,
что выжил.
Как будто всю Землю выжал
И отдыхаю…
Здравствуй, младое, злое
секунд незнакомое племя!
Незримое, но родное
время!
Значит, не все потеряно,
надо сжаться в комок.
Дай вам попутного времени,
мне ж –
отсрочки глоток.
…Струит тишина.
Сосед засыпает под морфием…
Ночная весна
вздыхает невидимым морем…
И далеко-далеко,
в парке
на танцплощадке,
играет аккордеон
горько и сладко.
Мои современники
плавают парами,
и время кружит, кружит…
Я с ними танцую там, в парке,
с самой красивой девушкой
по имени Жизнь…

«…Я Митрич. Будем знакомы, –
шепнул в углу старичок. –
Чего молчишь? У нас как дома.
А ты, стало быть, новичок.
Вот тот, что стонет, – летчик,
который спит – циркач.
А этот споет нам лучше…
Лишь только б не слышал врач».

В тишине, как бы в ответ, запел хриплый голос.

«Лежу в отделении травмы,
вторая кровать от окна.
Комедия это иль драма,
врачи говорят, что "хана".
Не видел я самосвала,
сгружая песок в порту, –
машина забуксовала
по моему хребту.
Эх, мне бы глоток заварки,
не этот бледный компот.
Моя триумфальная арка
на кладбище подождет.
Любимая мне не верит,
никто мою душу не видит,
курить не дают "Казбек".
Вскроют меня и скажут:
"Хороший был человек!"»

Палата молчала. Только циркач тяжело дышал во сне.

Жизнь его по стене мотала.
Будто этой земли ему мало!
Извергая рычащий звук,
ходуном ходила,
дрожала,
«Бочка в парке», тая испуг,
доски в обруче прогибала…
Как собака не предавала,
центробежная сила, друг,
круг за кругом.
За трюком
трюк…
И вдруг! –
Мимо глаз
и чьих-то рук –
в кратер крика,
в пропасть мук,
в снег халатов,
бинтов
и лиц…
О, полярные ночи больниц!
Было темно. Летчику становилось хуже.
– Кровь нужна. Пересадка кожи.
А глаза – до чего похожи!..
И ладонью, желтой от йода,
врач коснулся судьбы живой,
и как будто сигналом кода –
жар
ударил
далекого
года!
Даже вздрогнул хирург седой –
вновь на койке слева, у входа,
этот лик из войны былой…
Брянский госпиталь фронтовой.
…Оставалось раненых трое.
И один сказал за ребят:

«Смерть нас, доктор, не обескровит –
в наших жилах течет заря…»
Он лежал головой в закате,
оставаясь в последнем дне,
и порхала свеча в палате,
тени каркали на стене!
Не ногами уходят из жизни,
а глазами.
Прощай, солдат.
Ты не видишь, как бьет под Жиздрой
твой уроненный автомат!
…Вся Земля головой забинтованной
снилась доктору годы подряд…
Операции, операции…
Тихо дышит в окне заря.
Если очень в войну умирается,
то уж после войны – нельзя.
И спасибо тебе, милейший,
самый добрый из докторов,
Алексей Андреич Милехин,
ото всех спасенных голов.
Ну, а кто не доехал до дому,
не дошел до зари во мгле,
спи спокойно
бессмертным донором,
кровь свою
отдавший
Земле…

"Летчик очнулся и попросил пить. А я спросил вслух: «Ска-жите, это правда? Я слышал, в больнице пропала собака,
с ушами длинными, по кличке Рассвет…»

Но что это?
Я куда-то падаю…
В омут лет…
А небо не понимает.
Земля не принимает.
Падаю и поднимаюсь!
Маюсь… Маюсь… Маюсь…
Я вижу – летчик рядом горит.
«За всех вас падаю!» – он кричит.
Как два пожарища, его глаза.
В них закипевшая слеза.
Ты и огонь. Огонь и я.
Агония… Агония…
Солнце не спешило подниматься.
Няня, Петровна, колдунья,
Встань,
отведи беду.
Белый налив полнолунья
тает в больничном саду.
Вот, улыбаясь печально,
пальцем тихонько грозишь:
«Все вы пока невставальны», –
и превращаешься в тишь.
Медленно стал я различать лицо старика.
Как будто маску мрак снимал
с лица живого.
И скулы спящего ломал
и делал снова.
Сосед вздохнул уже во сне
дыханьем старца

и в бликах утра в тишине
стал проявляться.
Сначала губы, чтобы пить,
и профиль в целом.
О, чудо утра – выходить
из тьмы на белом!
Когда все зримое в уме,
Лишь голос выпи,
Мир словно молится во тьме
счастливо выйти.
И обретает вдруг черты
все то, что дышит,
и зреет цвет из темноты,
а солнце – пишет!
Крупнее, резче на заре
глаза, ресницы.
Как на больничном алтаре –
Живые лица.
А за окном роса царит
И, властью влаги
поведав тайну, мне велит –
в поля бумаги!
Здравствуй, Звезда Эпсилон Возничего!
Ты меня вывезла или не ты? –
В мрак
уронила
колодца
больничного…
И вытащила из немоты!
По белой стене в палате пишу
Глазами слева – направо.
Букву за буквой вывожу
Медленно и коряво.
Сто раз стена эта до потолка,
Измерена поневоле.
А может, просто она – доска
в школе человечьей боли?
И,здесь научившиеся умирать,
Мы все – ученики жизни,
одна, вторая, третья кровать…
И шевелятся губы опять
С верой без укоризны.
И наплывает алый рассвет…
Но больше
Митрича с нами нет.
Ты, жизнь, в окне –
как Красная книга.
Сквозь розовый этот туман
спаси остальных от смертного мига,
укрой,
защити от ран!
Три имени. – Три человеческих крика.
Петр… Павел… Иван…
Каждую секунду рождаются в мире
Три человека, а уходит один,
Но нас воскресло
сразу
четыре.
Из самых
невозвратимых глубин!
И пусть пока четыре – один
в схватке жизни со смертью –
верьте –
настанет день –
мы все не умрем!

И единица станет нулем.
Недаром в бешеной круговерти,
падая, мы встаем!
На локтях приподнимаюсь,
гипса разломав тиски,
поднимаюсь,
улыбаюсь!
Вижу дрожь Москвы-реки!
Крымский мост. И карусели.
Через сад Нескучный, пусть
чаек
белые
качели
Раскачают в клочья грусть!
Я от радости рассеян,
очумелый от комет.
Девятнадцать лет расселись.
Словно чайки на корме.
Покачало меня мало
по высоким небесам.
Покачала меня мама,
а теперь качайся – сам.
О, полет стихотворенья!
Раскачаться… и застыть.
Утра чудное мгновенье
после смерти пережить.
В мой весенний день рожденья
пусть все дальше, но родней
майский кач Освобожденья –
всекачание людей.
Человечьих рук качели!
Я от страха не кричу –
над бушующим весельем
новорожденный лечу!
Кач – минута. Царь – минута.
Четырем годам назло.
От зеленых слез салюта
В небе чисто и светло.
Вижу – перья в поднебесье,
перья тысячами…
В птицах наше равновесье,
но несбыточное.
Я одно перо поймаю,
чайкой выроненное…
О, душа моя немая
и не выраженная!
Дай мне песню дописать,
песню старую.
Чтобы – Землю всю обнять,
криком стану я!..

В гипсе и в глиссоновской петле дни тянулись
бесконечно.

…Июльский дождь, как детский плач.
Жизнь – из гнезда упавший грач.
После дежурства дремлет врач,
а я больной – уже ходяч…
В Нескучный сад иду один,
минуя хоровод рябин.
И застываю меж берез
как в горле леса, комом слез.
Мне жизнь дана однажды летом,
однажды посреди веков.
И все, что после –
под заветом
непостижимых облаков.

Но по тропинке – боже! Ты ли?
В халате белом, мне грозя,
бежишь стремглав: «Да Вы простыли!
Так далеко ходить нельзя».
А я молчу. В моей неволе
Не любишь ты меня, княжна.
Была нежна к моей ты боли,
не к сердцу ты была нежна!..
И я шепчу: «Моя сестра,
ты понимаешь, мне пора…»
Костыль –
швыряю!
И – ура!
Всегда нам что-нибудь пора –
бороться,
мучаться,
влюбляться,
и умирать,
и возрождаться!
И каждый раз решать: пора!
А вчера друзья подарили мне календарь на целый
будущий год.
Такой неведомый и чужой
лежит на тумбочке передо мной.
Не словарь, не букварь,
а простой календарь.
Дел моих государь.
Дней моих отрыварь…
Если так пробегу –
я пространства не выражу,
Если так проживу –
я не выражу время.
Лучше эту тревогу,
как исповедь, выложу
С общей болью земною,
с сомненьями всеми.
Знаю, знаю, что делать.
А может, не знаю, что делать?
Как сказать по-июльски,
чтоб сейчас меня жизнь поняла?
Вижу –
в небе высоком
кто-то чайкою белой, как мелом,
Чертит формулы жизни.
И стирает их тенью крыла.
Что-то надо мне делать…
А кто-то уже догадался.
Он нашел мои строки,
рифмует мои мечты…
Что-то надо мне делать,
пока я покою не сдался.
В Первоградской больнице белый лист откупив за бинты.


"…Сегодня 7 июля 1964 года. Всю ночь в соседней палате умирал так-сист. К утру планета сделала еще один оборот. Я проснулся."

Сон мой был, как знаменье, не зря.
Выжил старый таксист за стеной.
В первый раз мне приснилась Земля
с разбинтованной
головой…

                                         апрель-август 1964

© Copyright: Николай Зиновьев
Перейти на страницу автора

Версия для печати
 
Жанр произведения: Поэмы и циклы стихов
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 13
Дата публикации: 10.06.18 в 14:36
 
 
Рецензии
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.Нет ни одного комментария для этого произведения.
 
   
   
© 2009-2018 Stihiya.org. Все права защищены.
Гражданско-поэтический портал.
Rambler's Top100