Логин:
Пароль:
 
 
 
Знамение, или Евангелие от кометы (1-5 главы)
Николай Зиновьев
 


Версия-исповедь с голосами истории из 20 глав с прологом и эпилогом!!!

           ПРОЛОГ
Ты уже прилетала сюда.
(Кто ты?)
Но не ко мне,
к другому –
к Ньютону, Гауссу, Ому…
(Кто ты?)
На луч,
летящий
из никуда,
как
бусы
нанизывая
года
(кто ты?), –
ты вновь –
у нашего дома!
Сверкая форелью звездных миров,
проливая
реликтовый
свет,
неводы выводов –
до краев,
а истины нет и нет…
Кто ты?
Какими сюда раскосыми
тебя занесло солнцеветрами?
(Кто ты?)
Люди спешат с вопросами,
звезды медлят с ответами.
Кто ты?
Здравствуй и прощай,
Человекозвезда!
Растрепав лучей солому,
ты потом вернешься сюда,
но не ко мне,
к другому!


                1. ПУСТЫРЬ

А когда-нибудь даже руины зарастут
одичавшей малиной…
Роберт Фрост
От чего оттолкнуться – не знаю.
Брянский поезд летит…
Вспоминаю…
Что сказать, ведь давно накопилось,
и отбредилось, и отбродилось,
брызнет – клюквой заката вот-вот…
…Шапку снял я пред тенью ворот
тех, которых уж нет третий год.
«О, мой дом! Моя детская Русь!» –
так я начал.
А дальше – боюсь…
…По глазам – ударил пустырь…
Вместо дома и сада – пустырь…
Где ты, вяз, вековой богатырь?
Где колодец – всех тайн монастырь?
Все – пустырь.
И тоски нестерпимая ширь.
В сад с сиренью калитку открой –
пустотой обожжет, пустотой…
Вместо жизней тех яблонь и груш –
дым древесный тринадцати душ…
Тихо дверь на веранду толкни –
хор услышишь молчащей родни…
Прикоснуться к пустому не грех,
если это ничто было домом.
Оттолкнуться от мнимых утех –
прикоснуться к святому.
Вижу, дедушка пилит дрова…
(Нет, пустырь – не от слова ПУСТОЕ.)
Он смеется: «Плачешь, Москва?
Ностальгия – дело такое…»
«Нас – там – нет» – так зовется трава,
что покрыла место родное.
В лунный луч войду голубой –
он ознобом ударит в ноги.
Свет – пустырь, населенный судьбой.
Здесь – начало. Здесь корни дороги.
Голос пепла под ветром густой.
К лоскутам
бурьяна
припасть –
будто к знамени детства былого…
О, пустырь! Ты не дай мне пропасть
в днях мельканья пустого.
О, родная земля! Пощади!
Не молчи, мол, к тебе не привязан.
Сквозь меня – позади – впереди –
корни
движутся
старого
вяза…
Ночь уходит… Скоро заря.
По развалинам комнат ступаю…
Светлячок в лебеде пустыря.
Он – как Родина неисчерпаем.
В ночь такую три года назад
смерть
ворвалась в дедушкин сад.
Грейдер смел его на ходу!
А потом,
сквозь тени в саду,
как в воронку, уйдя в темноту,
дом родной
превратился
в звезду.
…И далеким мерцает окном
та звезда над родным пустырем.


             ИЗ ЛЕТОПИСИ ЕЕ ПРИЛЕТОВ. 1057 г. до н. э.
             …В десятый день первой луны четырнадцато-
             го года Чжоу явилась огненнохвостая возле Плеяд
             и, покрыв собой Тельца, Ориона, исчезла в созвездии Гидры.
                                                      Китайская хроника


                 2. СМЕРТЬ ЛЕТОПИСЦА
«…Царь Ву Великий идет походом на Жоу», –
писал старик китаец в глухой ночи.
Но вздрогнуло под рукой, споткнулось слово,
и что-то вдруг задуло огарок свечи.
Он кисточку отряхнул… И начал снова:
«Царь Ву Великий идет походом на Жоу…» –
И лег иероглиф тенью от саранчи…
А тень земная Луну закрыла собою.
Монах такой нескромности не ожидал,
но он умел писать в затменье любое,
поскольку затменье мысли он презирал.
И в полном мраке совесть его светилась,
и путь освещала правде она впотьмах,
и что-то в нем светящееся роилось,
как будто питался звездами монах.
«…Царь Ву Великий идет походом на Жоу…
лицом к востоку», –
дальше писал старик.
«Зачем цари покушаются на чужое?» –
меж строчек ему почудился слабый крик.
И словно раздвинулись стены в туманном мраке,
и словно прорезались все голоса у теней,
и ржали там из глубин веков аргамаки,
и им вослед
волочились стоны
людей…
И кровью струилось медленное сказанье
по всем порогам времени издалека.
Одно прощал он в мире завоеванье –
когда пространство захватывает строка.
Звезда в окне взглянула вдруг исподлобно.
Подсвечник вздрогнул… Мертвая пала свеча.
«Зачем, отшельник, пишешь ты так подробно?» –
какой-то дух склонился над ним, шепча.
Спустя минуту – новый голос над ухом:
«Скажи-ка, Хо, от честности ты не устал?»
Монах оглянулся: «Не смерть ли была старуха
с дыханьем слабым, как ветерок опахал?..»
Но в полном мраке совесть его светилась,
и долг рукою требующей водил.
«Царь Ву Великий идет походом…
Явилось
в тот год, может, самое грозное из светил…»
Монаха бросали в яму, ломали ноги
за богоисканье и за сомненья в нем.
Ему отрубили правую руку не боги –
и все же он не покорился потом.
Душа задыхалась от лицемерной топи…
Давила толпа людских суеверных дум,
но плыл со свечой из будущего Светоний,
и свет в руке протягивал Аввакум.
И те язычки свечей свивались тайно,
венчальный жар познанья в себе храня,
китайским ранним утром розовочайным
во имя новорождающегося дня.
Подумал Хо: «Смешалось время с пространством.
Царь Ву идет походом или звезда?
И движутся там огни кочевников страшных
иль это мерцают цепью во тьме года?
Летят колесницы… Рвутся концы и начала!..
Кто ж нами движет? Дао*?
Но где оно?»
…В десятый день первой луны четырнадцато-
го года Чжоу явилась огненнохвостая возле Плеяд
и, покрыв собой Тельца, Ориона, исчезла в созвез-
дии Гидры.
Китайская хроника
*Дао – высшее божество, небесная воля.

…Стучал колотушкой сторож… Уже светало.
И мокрые орхидеи дышали в окно…
«Не праздник ли фонарей сегодня? Да, точно, –
монах в тишайшей радости проронил, –
Янцзы-отец разольется будущей ночью,
и скоро плечи расправит великий Нил…»
Уже отворили в городе третьи ворота,
и дети огнями фонариков славили свет,
и медленно гасла в незримой руке у кого-то,
как связка фонариков, в небе гирлянда планет.
И думал старик, недуг переборет он скверный,
уйдет в горы Лао…
И, словно живая душа,
хозяина ждал, свернувшись собакою верной,
в углу молитвенный коврик из камыша.
А лет было сто монаху. Так говорили.
Никто не видел, как он тихо уснул.
Никто не знал – он спал в ту минуту или
земную жизнь он просто перешагнул.
Сочился свет в монашескую каморку…
…Из сада, из распускающихся дерев,
в окно влетела тихо божья коровка,
фарфоровой микрочашечкой замерев.
Приникла кроха трепетная без страха
к упавшим белым царственным волосам,
она ползла
по спящей
улыбке
монаха,
по очень старым, добрым его усам…
И, все изведав бамбуковые анналы,
но не поняв великое ремесло,
по мертвой руке монаха
она
сползала,
неся земле последнее его тепло.
Задумавшись на миг над бренным телом,
наверное, что-то высшее поняла!
И вдруг, расправив крылышки, –
полетела!
Как будто частичку духа его взяла…
________
…Века неслись… И как-то ночью короткой
звезда в реке сказала, попавшая в сеть:
«А может, время и есть та божья коровка?
Ползет сначала… И вдруг начинает лететь…»


                 3. КРЫША
                      
                              "Когда еще я не пил слез из чаши бытия…"
                                                        Антон Дельвиг

…Рано-рано,
сквозь сон,
почти на краю звездопада –
«Молока надо?
Молока надо?» –
это голос молочницы
под окном на заре,
когда с тюлем играет прохлада…
Я к окну босиком, не проснувшись, лечу…
– Молока надо?
– Тетя Варя! Конечно, хочу! –
И бесплатно всю кринку отдать мне молочница рада.
И, чтоб дом не проснулся, «спасибо» ей тихо шепчу.
На веранду на цыпочках выйду…
Первый, розовый, теплый, топленый глоток тишины!
Там на окнах стоят,
все – без ручек,
как Венеры без рук, кувшины
или старые кринки, эти русские амфоры рынков,
таящие времени звук,
на коромыслах
подвешенные по старинке,
хранящие прикосновения рук…
К уху
раковину приставлю.
…Эхо голову гулом зальет
из ниоткуда.
Мысль мелькнет:
если смотреть со стороны ворот,
моя голова и кувшин
на миг –
как два сообщающиеся сосуда.
В одном из которых живет
как чудо
весь говор былых непогод
на базарах военных невзгод
с голосами сирот
и все хоры голодного люда…
…Отшатнусь от беды.
От уха ее отведу.
И в звонком ряду
опрокинутых кринок пустых
ей место
найду.
И вдруг –
кто ты? –
сквозь ветки в озябшем саду,
прямо над вязом
увижу звезду…
Сад бушует сиренью.
Мне сегодня исполнилось восемь,
в шесть утра,
в пятьдесят третьем году.
Ее звали бабушка Вера.
Дом ее был по правую руку
от нашего.
«Вот манера! –
говорила она. –
Не отвечаешь,
а спрашиваешь».
А я и не думал умалчивать вовсе.
Я просто не знал, как сказать.
Мне сегодня стукнуло восемь.
А это знак бесконечности,
под которым я буду страдать.
«Кто сказал тебе это?» –
смеется старуха.
А я и слова не проронил…
Как она угадала?
Наверное, внутренним слухом!
И глаза ее вспыхнули
углями погасших светил…
Но все по порядку.
У меня был фонарик, бинокль и тетрадка.
Драгоценных три друга, три вещи,
не считая звезды,
той загадочной, вещей,
а еще настоящий был друг –
пес Буль-Буль,
что так лаял протяжно в ночах на июль.
И, конечно, товарищи были по ближним дворам –
Мишка, Васька, Гурам.
А вот Темка и Гришка – единоверцы
по звездным мирам.
Но все по порядку.
…Слева к нашему саду примыкал
магазин
с вечным звоном бутылочной тары.
Запах кильки из ящиков с пылью машин
в сад врывался, как в церковь хазары…
А рядом – бабушки Веры дом.
Сад с беседкой
под жасминным шатром.
«Ну чего ты боишься? –
говорила Гришке старуха. –
Звезды не тронут,
они только любят пугать.
Вот одна прилетала в десятом году,
и о ней ни слуха, ни духа…»
А Гришка съежился
и шепнул мне на ухо:
«А может, надо их к себе
приручать?»
«Был всемирный страх в десятом году,
а она приближалась,
хвостатая фея…
Как сейчас, тогда
мы стояли с мужем в саду…
Красоту эту звали комета Галлея.
Газеты шумели о конце света!
В тот год умер Толстой.
И Европа боролась с чумой.
Как будто во всем была виновата комета».
Мы сидели не шевелясь в беседке.
Бабушка Вера продолжала рассказ.
А я смотрел
сквозь ночные ветки
туда, где в церковной ограде
был лаз…
Меня притягивала одна звезда,
но я не спрашивал о ней,
ограничиваясь молчаньем.
Я ничего не знал о черных дырах тогда,
один только
лаз
в заборе
в тайну вел мирозданья…
Но все по порядку.
Старый, пыльный военный бинокль.
Я его однажды нашел под домом,
в темном погребе,
где хранились соленья.
То был цейсовский, как мой дед говорил,
инструмент
с пятикратной способностью увеличенья.
«Пятископ-телескоп» на крыше ночной.
Помню, как, притаившись,
мы не дышали,
привязав бинокль к трубе печной,
чтобы звезды не так дрожали.
А в него попадали –
такие невозможные дали…
Альдебаран, Стожары с Медведицей Малой –
мерцали.
И огни телецентра рябиновой веткой вплывали…
А левее на градус –
Брянск 1-й созвездьем сиял.
Хорошо было видно
в наш старый бинокль.
Лишь крестик-мушка мешала.
Она помнила точно на ощупь
не одну военную цель
и где-нибудь под Оршей
в четырнадцатом
по живым мишеням бежала
в адском тире войны,
и фигурки падали в облаке
пороховой пелены.
…Крестик-мушка сейчас ползла по звездам.
И мне захотелось кричать!
А вдруг когда-нибудь
кто-то злой и взрослый
надумает в звезды стрелять?..
Но все по порядку.
Целый день мы,
пыля самокатами с горки,
до лиловых мурашек купались в Десне,
ныряли с моторки,
ища петровские гривны
на дне…
А когда зажигались звезды
закатной порою,
мы к бабушке Вере спешили,
как будто в наше ночное.
И там, где ветви нависли
в жасминовую благодать,
паслись наши детские мысли
и резво учились скакать.
Но все по прядку.
Вот он, лаз.
И за садом церковным –
обрыв…
В мгле иглистой от звезд и крыжовника –
неба прилив.
Будто твердь оборвалась –
вся в картечи обугленных слив…
И отсюда –
Вселенная мчалась…
А душа за кусты цеплялась
и молилась, застыв.
– Кто ты? –
в малиннике я обращался к звезде,
под стрекот кузнечиков
спрятавшись
в невидимо-сладком нигде. –
Друг ли?
Враг ли?
Ответь, лучом не кривя… –
Она молчала, кровя…
И глядела нежно и нагло,
ядом тайны
душу
травя…
– Кто ты?
Не твой ли взошел росы посев? –
я шептал,
на могильный камень присев.
И не было страшно от темных дубовых ветвей.
Жутко было,
что звезды
не имеют таких же теней…


             ИЗ ЛЕТОПИСИ ЕЕ ПРИЛЕТОВ. 12 г. до н. э.
            …Ранним утром пятого числа осеннего месяца
             тишри звезда празднично яркая явилась в созвездии
             Льва
             и приближалась к звезде Регул (Маленький царь).
             Она возвестила Рождество великое и новую эру.
                                  Из Галилейского апокрифа


                4. ВИФЛЕЕМ
С востока шли три странных чужеземца.
Мгла облаков вдали оборвалась –
как будто кто-то чистым полотенцем
протер лицо небес…
И тьма зажглась.
Сказал старик: «Взошла звезда Младенца,
которого природа заждалась».
Другой, незрячий, возмолился: «Боже!
Где сын твой светлый, укажи нам всем!»
А третий, тот, который помоложе,
сказал: «Я вижу город Вифлеем,
но мы царю поведаем сперва
о знаке Рождества…»
Пророков встретил царь, подумал: «Дожил
я, видно, до возмездья… Вот финал…
Младенец встанет – это меч из ножен.
Он обезглавит все, что я создал…»
– Найдите же его! – он крикнул в дрожи.
И старец в ноги Ироду упал,
другой, незрячий, поклонился тоже,
услышав звон разбившихся пиал.
А третий, тот, который помоложе,
сгибаться перед силою не стал.
Мелькнула мысль о радости великой,
что в этих он владеньях не живет,
где все снимают кефи пред владыкой,
а где-то там родной его народ,
чалму нося, пред кем-то важноликим
главу не обнажает в свой черед.
Шли трое прочь. И неисповедимо
столбы во мраке издавали стон…
Гнал ветер пыль от Иерусалима,
она клубилась хаосом времен…
Но шли и шли волхвы неумолимо,
их рубища вились, как клочья дыма,
и каждый был к звезде приговорен!
Плывя чуть впереди бродячих магов,
она вела их души в Вифлеем.
Светало… Было холодно и наго
в межзвездном целомудрии систем.
Лишь туча прогремела колымагой,
Луну таща наложницей в гарем,
а кактуса цветок напился влагой,
который распустился между тем…
Шли трое, погруженные в молчанье,
в неведомое нечто для землян,
в далекое, как света содроганье,
в счастливое, как радуги обман.
Один из них платком был опоясан
(единственная ценность у волхва),
в хламидах ветхих шли другие два.
Их мучила ненареченность часа
и та ненареченность Рождества –
того начала, брезжущего в мире,
еще не осознавшего себя,
предсказанного в эллинской цифири,
которого отринут, возлюбя.
И вот уж показался в дымке город,
узрел сейчас воистину слепой
сквозь муки нестерпимые и голод –
звезда была теперь над головой.
Она остановилась,
вещим взором
коснувшись крыши хижины простой.
Светало… Вдалеке спускалась осень
с гор Галилейских
по ночным
садам…
Хозяин бедной хижины Иосиф
дверь отворил негаданным гостям.
Пришелец первый объяснил с порога,
благоговейно опустив глаза:
«Пришли мы поклониться сыну Бога,
предупредить, что по земным дорогам
для всех младенцев близится гроза…»
Другой, незрячий, вынул из рогожи
дар-приношенье в скромном узелке,
а третий, тот, который помоложе,
мать с Сыном увидав, припал к руке.
И вскрикнул от прозрения незрячий –
упал с него свинцовой ночи груз…
И улыбнулся мудрецам бродячим
Сын утреннего света Иисус.
Над ним мерцала завтрашняя та
зарезанных младенцев чистота.
В окладе рук Марии ясный лик.
«Что будет с нами?» – прошептал старик.
Молчал смышленый маленький Христос.
В очах его стояла тайна слез…
…И до сих пор навылет, на износ
«Как быть?» –
кричат века сквозь пламя гроз.
А он молчит, молчит, молчит Христос.
И той звезды на нас дохнул мороз,
не мы, она нам задала вопрос:
«Кто, люди, вы?
Гиены?
Полульвы? –
Без сердца, без души, без головы?»
____________
«…Не знаем, –
глас ракет ревет, –
увы!..»


                5. ВЯЗ
                        Два чувства дивно близки нам –
                        В них обретает сердце пищу.
                        Любовь к родному пепелищу,
                        Любовь к отеческим гробам.
                                           А.С. Пушкин

Мое родословное дерево – вяз,
который время от времени
в моей памяти крови вяжет рассказ
о каком-то славянском племени.
Мое родословное дерево – вяз,
вяз реальный,
который стоял у деда в саду и тряс
головою патриархальной.
Вот я слышу, как он поет на ночном ветру
на своем зеленом наречье,
не доверяя в сарае топору,
и вдали заметен рыболовам заречным.
Он как будто пытается что-то мне объяснить
и лунному непониманью,
но обрывается детской догадки нить,
и сон омывает сознанье…
А когда в саду загорится восход,
тишина вдохнет петушиные вехи,
на крыльце начнет собираться народ,
и на старых дверях табличка медью блеснет:
ДОКТОР МИЛЕХИН.
Это дед мой, неистовый лермонтолюб,
отец моей мамы.
На слова о себе убийственно скуп,
скольких душ избавитель,
спасатель упрямый!
Из Погара, из Почепа – все они с дальних краев
шли и ехали к доктору, погорелого времени дети,
и в лаптях с узелком на скамье ожидало без слов
с забинтованным ликом недавнее то лихолетье.
Дверь открыв, моя бабушка всем говорила: «Сейчас…»
И в святая святых я смотрел, через щелку проникши, –
где в прозрачном шкафу инструментов был иконостас,
где бинтом чье-то горе свернулось в сверкающем
«биксе».
Еще в бытность студентом, когда подрабатывал он,
в хоре пел в «Мариинке», Шаляпина слышал живого,
и с тех пор безответно был в оперу дед мой влюблен,
наизусть напевая финальную часть «Годунова».
Певчий дар он поэтому, видно, искал у меня
и не видел романтика, бредящего Олимпом.
Был на лбу его след от рефлекторного ремня
неснимаемой тенью от милосердного нимба.
Как-то в Киеве в восемнадцатом смутном году
его,
доктора,
к стенке петлюровцы ставили дважды,
в ботаническом мирном расстреливали саду –
убивали народы, их сваливая многоэтажно.
После тифа, наверно с первой еще мировой,
голова его бритая словно светилась над ранами.
Сколько раз, наклонясь
над бедой,
как над бездной живой,
он от смерти отталкивал очередь с черными рамами.
Только сам от себя оттолкнуть ее все же не смог.
И ушел в мглу зимы,
дверь открытой оставив у дома…
А снежинки, как люди, все шли и шли за порог
и просили их вылечить от мерзлоты невесомой…
Эх, возьми меня в юность, туда,
в грозовой Петербург! –
через госпиталя,
через боли
и в судьбах прорехи…
Научи меня жить, самый старый на свете хирург,
мастер дел мозговых, Алексей Андреич Милехин!..
А бабушка… Моя дорогая бабушка!
Декабристских гордых кровей,
перламутрово-чистая ракушка
с голосами старинных страстей.
Как я мало знаю о ней!
Жизнь спасая в косточке вишенной,
опуская ее в чернозем,
урожденная Елена Лишина
всех бродяг приглашала в дом.
Ее голос – из песни античной –
помнит длинный пустой коридор
в той гимназии краснокирпичной,
что стоит на горе до сих пор.
С низким голосом бабушки Веры
ее голос в обнимку летел…
Ах, два ангела блоковской эры,
две души из любви, но без стрел!
«О, если б мог выразить в звуке…» –
плыл романс минувших времен,
в этой самой лесной округе
старшим Лишиным сочинен.
Много лет спустя,
в пятьдесят третьем году,
я у бабушки спрашивал
в скарлатинном бреду:
– Кто она? –
показывая на небе звезду.
– …Слез не вижу… Да ты молодец! –
говорил мне приехавший утром отец.
Он с гастролей заехал
и громко шутил: – Ай-ай, ай!
Николай Николаич!
Ведь ты мое кровное эхо…
Но во всем меня не повторяй.
Он к роялю садился потом,
я ж поддерживал юмор на лире:
– Если двое мы в мире с отцом,
значит, в нас Николая четыре.
Дед мне сделал укол. Сад в росе.
Мама светится, руки ломая.
Первый раз были вместе мы все.
Тихим утром далекого мая.
____________
Мое родословное дерево – вяз,
который был срублен,
и нет его в Брянске в помине.
Но в Милехиных он,
в Туманских,
в Лишиных,
в нас,
корни которых сейчас
питаются
водами
Великой Русской Равнины.
Сколько помню себя,
я туда
на верхушку
мечтал
залезть –
не удавалось.
А теперь, когда юность умчалась,
я за ствол родословной
схватился
как за фамильную честь,
сам –
как ветка последняя,
без продолженья-ростка…
И дерево валится наземь,
таща
за собой
облака…
А весной зеленея – который уж раз, –
в моем сердце, как чудо,
просыпается вяз,
старый вяз,
кровь неся
по веткам
сосудов…



                                      Продолжение следует..........


© Copyright: Николай Зиновьев
Перейти на страницу автора

Версия для печати
 
Жанр произведения: Поэмы и циклы стихов
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 34
Дата публикации: 14.06.18 в 13:42
 
 
Рецензии
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.Нет ни одного комментария для этого произведения.
 
   
   
© 2009-2018 Stihiya.org. Все права защищены.
Гражданско-поэтический портал.
Rambler's Top100