Логин:
Пароль:
 
 
 
Знамение, или Евангелие от кометы (6-10 главы)
Николай Зиновьев
 


                             ИЗ ЛЕТОПИСИ ЕЕ ПРИЛЕТОВ. 66 г. н. э.
                …В шестой день от июльских календ звезда
                страшная родилась в Козероге. Она висела долго
                над Римом и в канун декабрьских ид, пройдя
                Стрельца, исчезла в Скорпионе. Она вестница
                кровопролитий тяжких и гражданских смут.
                                           Римская хроника



                   6. НЕРОН
Свет его разбудил непростительно рано.
– Кто посмел? – Кесарь вздрогнул и тут же заснул.
Где-то в небе, над капителями Храма,
свет излился…
Сопровождал его гул…
А у южного портика перед фонтаном
только что поменялся второй караул.
Вроде не было туч, и в пространстве надмирном,
почему-то совсем безжемчужном сейчас,
одноглазая ночь затаилась над Римом,
немигающий, пристальный выкатив глаз…
Еще были пусты во дворце галереи,
будто каждый проснуться боялся в тот миг.
Лишь в бреду у Нерона столпились халдеи,
и четырнадцать статуй народов, зверея,
повалили его и топтали под крик!
Он метался на ложе, дрожа и бледнея,
звал коня Аскуркона,
а тот, пламенея,
с обезьяньей главой на террасе возник…
…Задрожала слоновым копытом колонна.
И хоть свита была уже вся на ногах,
мавр Фаон не решался тревожить Нерона.
– Пострашнее небес, – прошептал он, – корона
полыхает на этих коварных коврах,
сея пуще кометы в империи страх…
– Эй, Фаон! Ты не слышишь? Кричу уже дважды, –
прогремело у мавра тотчас за спиной. –
Дай фракийского мне! Что-то спал я неважно.
И Бальбилла зови.
Что стоишь костяной?!
Кесарь сплюнул вослед: «Африканские штучки!» –
Он шафранной водою лицо оросил
и, когда в зеркалах появился Бальбилл,
близоруко сощурив две рыжих колючки,
все же взглядом неладное он зацепил.
В перьях медночешуйчатых, в красной тиаре,
плохо прятал смятенье пророческий нрав,
и астролог молчал о небесном пожаре,
шелестящие складки плаща подобрав.
Начал вкрадчиво кесарь:
– Что нового в небе? –
Разговор о земле будто он отдалял.
Будто землю предчувствовал в огненном гневе,
потому что ее без конца предавал.
А Везувий преступно в те годы дремал.
И Нерон – все о небе…
Оттягивал время.
– От вестей, – он добавил, – я, впрочем, устал.
– Повелитель! – ответил оракул. – Не скрою,
трудно землю от неба сейчас оторвать.
– Не томи! – крикнул кесарь, и в облаке крови
убиенная им вдруг почудилась мать.
«Что за странная связь?» – про себя он подумал.
– Э… колдун… Если так, все равно продолжай. –
От костров погребальных смрадом подуло. –
– Что молчишь, негодяй?
– Ты же сам много знаешь, великий владыка.
Меч Юпитера в небе! Его рукоять…
Там у бога богов загорелась туника.
Надо жертву искать!
– Ты на что намекаешь? – вскипел император. –
Всюду слухи и так о сверженье меня. –
Но спокоен был голос под пенье цикады:
– Никому не известна природа огня.
Вон комета горит, рассыпая утраты, –
не от римских пожарищ ли то головня?
– Жертву! – крикнул Нерон.
И пророк не смутился:
– Все цари откупались от бедствий всегда,
ну, какой-нибудь казнью блистательной, м-да! –
И оракул вдруг съежился
и спохватился.
Кесарь ожил как будто: – Кто ж первый тогда?
Так я понял?
Во всем виновата звезда?
– Где Сульпиций Аспер? Приведите гадюку!
А Виндекс укрывается в Галии, тварь!
Двадцать тысяч сестерций я выложу в руку,
чтоб поймали его…
Или я уж не царь?
И Аспера ввели после пыток галерных.
Полководца в колодках, словно раба.
– Почему замышлял ты убийство, неверный? –
Пот кровавый стекал с благородного лба…
– Мне хотелось в пороках твоих непомерных
тебе чем-то помочь. Но сломала судьба.
– Ах, спасибо! – Нерон рассмеялся сначала. –
Мой учитель Сенека был тоже остер…
В бочку с маслом кипящим его! – закричал он. –
И для ста заговорщиков –
тоже костер!
Но потом удалился от всех, возбужденный,
перед зеркалом сел, изменился в лице.
Парикмахера вызвал, велел, раздраженный,
сделать волосы так, как на мертвом отце.
Он на щеки намазал густые румяна,
так и вышел ко всем, в красной тоге, в венце,
бледность в ком-то заметил из круга охраны.
Не любил он людей без кровинки в лице.
Он боялся бескровности в каждом, повсюду…
Марс любил потому, но без лунного блуда.
Даже храм Аполлона белый как мел
алым мрамором выложить он повелел.
Плохо кесарю? Бледен?
Скорее вино!
Лучше, если из крови казненных оно.
Дурно кесарю, муторно, не по себе?
Значит, крови чужой не хватает в судьбе.
…Появился претект:
– Иудея восстала!
В Аквителии Гальба жаждет костра!
Льется римская кровь под секирою галла! –
И подумал Нерон: «Может, к яду пора?
Провались же ты, небо! И свод окаянный!»
Тут опять зазнобило от гостьи незваной!..
Крыс Нерон уважал. Крысы чуют беду.
Эти твари заметят любую звезду.
У Нерона любимая крыса была,
что загрызла мальтийского в клетке орла,
не горела в огне, не тонула в воде, –
близким крысам она помогала в беде.
И в честь матери властью примерного сына
имя крысе однажды он дал – Агриппина
И теперь на нее он надеялся лишь.
Звал, по полу катался у мраморных ниш,
и шептал, и просил: «Агриппина, услышь!»
Но шмыгнула под лестницу жалкая мышь…
Мавр с горящей свечой ему бросился в ноги,
и того, волоча, он добил по дороге.
– Бог! – сказал он. – Прости… Эту жизнь не нарушь
меж никчемностью тел
и незримостью душ…
Масло разом погасло в светильниках зала.
То утробная дрожь по земле пробежала…
Кесарь вышел к народу тогда на балкон.
Его тело преступное жалко дрожало
под пурпуровой тогой…
И с разных сторон
в сад спешили легаты и центурион.
Было видно ему за холмом Авентинским,
там, над крышами терм, как начало начал
полыхала звезда…
И в тени тамариска
он, забрызганный кровью Фаона, шептал:
– Я не ждал тебя… Кто ты? Свет бед и разрух… –
Форум Августа трясся, шатались аркады… –
Или ты возвратившийся Цезаря дух,
что назначил свиданье под сводами ада?
Семь великих холмов в озарении мрака
то тонули, то снова вздымались к звезде…
И цеплялся он с синим лицом вурдалака
за последний как будто бы остров в воде.
И уже исчезали в плену Зодиака
толпы белые статуй в зеленом нигде…
И в бессилье завыл он, всем звездам грозя:
– Жаль, за вас зацепиться, проклятых, нельзя!
Бормотал он бессвязно: – Недаром полна
у меня справедливейших казней казна.
Мать убил я, когда она лезла на трон,
за дворцовые козни казнил я трех жен…
И Нерону послышалось в мраке безлунном:
«Я комета, несущая огненный меч!»
И луна появилась в мгновенье безумном,
головою
кровавой
летящая с плеч!
…Сквозь кусты и терновник он к яме бежал
и, заколотый кем-то, на камни упал.
Вену взрезав ножом, как последнюю нить,
прохрипел он: – Звезду эту надо казнить…


                  7. КРЫЛЬЯ
                       Ты закрыл себя облаком, чтобы не доходила
                       молитва наша…
                                       Плач Иеремии. Глава 3

«…Коля! Где ты?» –
сюда голоса доносились.
А я наводил бинокль на голоса света,
и, как в калейдоскопе,
там стеклышки тихо светились…
Дом уже засыпал. Лишь не таял
моей бабушки звон кастрюль,
на кого-то лаял Буль-Буль.
В душном воздухе запахи, звуки
странно путались, как никогда,
млела ночь в малиновой муке.
«А как
пахнут
звезды?» –
спросила вслух резеда.
И вспыхнула вновь
та звезда…
Кто ты?
Но земля мешала ответу.
Кричала иволга где-то.
В овраге журчала вода.
И собой было занято лето.
Но все по порядку.
Я чуть не забыл об одном
очень важном присутствии.
Это был военный аэродром
за садами
окраинного захолустья.
И, хочешь не хочешь,
город был связан с этим огромногудящим гнездом.
Помню, у бабушки Веры
в комнате с круглым окном
жил курсант Человечков,
и казалось, комната эта
была
обвита
плющом
из мечтаний в дыму сигареты.
Каждый из нас был прямо привязан
какой-то любовью святой
к этой тревожной
и синеглазой
соколиности холостой.
То и дело, ревя, пролетал
грома клин
очередной.
Словно кто-то дюралевый занавес задвигал –
над головой.
Я спросил у сидящей напротив
мудрой бабушки в полупотьмах:
– А зачем самолеты ходят
на малиновых огоньках?
Досконально, дотошно, докучливо
душу добрую я терзал.
– Ты вопросами всех замучил, Ник! –
подхалимно кто-то сказал.
Но ведь я же был почемученик
и страдающий вид принимал.
Как с Дениса Давыдова калька –
Человечков, наш лучший друг.
Был он Леша, но звали Лялькой
почему-то его вокруг.
По субботам он с нами на ялике
вниз по речке ходил за луг.
Улыбался Лялька загадочно
и усы отпускал с зимы,
к нам в «мечталку» порой захаживал
(так беседку прозвали мы)
и в честь домика одноэтажного –
он покачивал
крыль-
я-
ми!..
Но однажды, с вечерней речки
прибежав,
мы узнали о том,
что теперь курсант Человечков
никогда не войдет в наш дом,
не окликнет нас: «Эй, компания!» –
не добавит со вздохом: «Подъем!» –
потому что он без дыхания –
в самолете сосновом своем.
Ангел в шлеме еще вчера вечером,
не обидевший воробья,
Лялька, Лялька! Курсант Человечков –
в жизни первая смерть моя!
Мокли звезды, как зерна хлеба,
под дождем поникли сады,
этой ночью лицо у неба
заливало слезами беды…
В полдень марш отыграли солдаты.
Глина брызгала от лопаты…
Вырос холмик.
Скрипела слюда
на ветру… Мы промокли до нитки.
«Кто ты?» – в небе спросила звезда
у звезды на пирамидке.
Взвился голос незримою свечкой:
«Я – курсант Человечков.
На земле меня не найдете,
мама, больше не надо тризн,
в стодесятом учебном полете
зачалась моя звездная жизнь…»
_________
Нас тот день научил суровости.
Старше став на целую смерть,
дети новой, жестокой скорости,
мы пришли рисковать и сметь.
Жизнь встречала великая, жадная,
отгоняя, как тяжкий сон,
в красно-черном дыму знамен
смерть другую,
великодержавную,
с той распутицей похорон.
Год назад на плечах родителей
в первомайской тесной толпе
мы отца всепортретного видели,
как звезду живую в гербе.
И тогда с моим папой как раз
я попал в фотографию ТАСС.
Меж портретов и алых бантов
в том улыбчивом дне былом
папа молод. И я с флажком.
Как в предчувствии золотом
звона нового старых курантов.
Вождь больной должен был уйти.
И как будто средь карнавала
та игрушка «уйди-уйди»,
сделав дело, потом пропала…
Но все по порядку.
О Сергее Иваныче,
муже своем,
бабушка Вера старалась рассказывать кратко.
Она доставала тот старый альбом –
мгновеньхранилище с черным шнурком,
где юной еще петроградкой
она задержалась в далеком былом,
красиво снимая перчатку,
а рядом – с подзорной трубой астроном…
И в нас обнажалась догадка:
мы знали, не стал он ученым большим,
а только учителем школьным,
но бабушка Вера всегда была с ним,
и тайно познала опытов дым,
и в звезды влюбилась невольно.
Когда она
крестила
щепотью
следы ревущих «МИГов-пятнадцатых»,
казалось мне, что она бросает
железным птицам
крошки
звезд…
Мир земной для бабушки Веры
зависел
от его отношений с крыльями.
____________
В это лето
была у нас, у пацанов, одна забава.
За Десной, за рощей Соловьи
с ее разбойно-ветхозаветным прошлым,
терялся в ивняке песчаный остров
со следами одноколейки,
уходящей
под водой
на Брянск 1-й.
Когда-то здесь было кладбище паровозов,
но весь металл переплавили на войну,
и теперь сиротливо торчала
на весь остров одна
вросшая в песчаник
бесколесая автомашина.
Как она попала сюда?
Что за марка?
По размерам – «эмка-пикап»
с кабиной без дверей.
Но сохранились руль, педали и даже сиденье
с подобием спинки.
О, какие счастливые часы
мы втроем проводили там!
Но однажды на эту излучину
любопытства ради мой дед
к нам под вечер пришел,
измученный
просьбой «вылечить драндулет».
Он, уставший от операции,
что в больнице провел в тот день,
осмотрел и промолвил: – Братцы мои!
И нужна эта вам дребедень?!
Тишь стояла над диким островом.
Замер в дальних кустах коростель.
Вдруг во чреве железного остова
каркнул ворон и вылетел в щель…
Старый доктор узнал сейчас лишь
«неотложку» бывшую ту,
что потом палачом несчастных
мчалась, оборотнем в темноту…
По пятну опознал он ясно –
По закрашенному кресту.
– Как бы это сказать, ребята?
Дед закашлял. Притихли мы. –
Здесь железо не виновато,
злыми были сердца и умы.
Но уж слишком антисвободная
суть жила там, над всем глумясь. –
По крылу он ударил: – Мразь!
Эта птица железная, подлая,
«черным вороном»
в людях звалась.
Сколько душ утекло – не измерено.
Что вы знаете, дети, о том?
Хищник тот лютовал уверенно
с милосердным стертым крестом.
Даже мужа бабушки Вериного
он похитил в 37-м…
Возвращались мы не мальчишками
через тьму, где гудят провода, –
уже новыми Темками, Гришками,
потрясенными навсегда,
с колотящимися сердчишками, –
через поле, через года…
Оглянулся Темка назад,
и из уст его вырвалось: – Гад!
Как же так, – он шептал, – получается,
«черный ворон» в машине скрывается?..
Было чувство такое острое,
будто там поглощала мгла
средь тумана времен
на острове
ржавый, вымерший череп зла…
На следующий вечер
мы вновь пришли на остров.
Облили машину керосином из железной банки
и подожгли.
«Черный ворон» ярко занялся огнем,
но быстро потух.
Он никак не горел, не хотел плавиться,
окаянный!
И тогда мы решили закопать его,
чтобы больше никогда это чудище
не смогло подать голос на нашей земле.
Бабушка Вера любила птиц.
Только воронам она не доверяла.
Но все по порядку.
Как-то утром дубовая кадка,
что стояла под водостоком,
вдруг, блеснув телескопным оком,
поделилась со мной –
звездой
с чисто-выплеснутой водой…
Сорок дней это было спустя
после тех похорон и дождя.
Я услышал, когда наклонился,
сквозь глоток, как в утреннем сне:
«Ты звездой дождевой умылся –
прикоснулся, значит, ко мне!»
– Человечков! – я крикнул. – Где ты? –
На себя воду лил и лил…
Как студеную тайну света,
как знобящий
поток
светил…
И когда проливного неба
холод весь опрокинут был,
«Человечков!» – я повторил,
но в сырой пустоте ответа
даже эха не уловил....





                     ИЗ ЛЕТОПИСИ ЕЕ ПРИЛЕТОВ. 1222 год
…Того же лета явися звезда превелика на запа-
де, луча испущающи и тако пробысть 7 дний и не-
видима бысть, иже знаменова пагубу христианам.
И на Руси в лето то бе вельми много чернобыля.
Ипатьевская летопись
                     ЗВОНОК ПО ТЕЛЕФОНУ ВРЕМЕНИ
– Алло! Слушаю! Говорите!
– Звезда превелика та пробысть не 7 дний, а 8. И Черно-
быль се есть «полынь» по-вашему…
– Алло! Кто говорит? Вы на что намекаете?!
– Я есть Ипатий монах. Се правду глаголю, се правду.


                            8. КАЛКА
…В тростнике глухом крадясь,
конь нашел тропинку.
И к реке
склонился
князь
Даниил Волынский.
«Ах ты Калка, берег мой,
река Калка!
Твой удел – звенеть водой,
а не птицей каркать.
Лебедей поить,
качать
стебли камышовые.
Всю тебя не исчерпать
вражьими шеломами…»
Отвечала царь-вода,
зыбью чуть позванивая:
«Все бы ладно было, да
я себя обманываю.
Трудно мне сквозь лебеду
в эту ночь студеную
на спине нести
звезду –
как беду клейменую…»
И увидел князь в воде
словно сгусток зарева –
полукрик в полунигде,
отраженный заживо…
…Топот, топот, топот, топот.
От Путивля до Торжка
лишь полыни горький ропот.
Погорелая тоска.
С поля битвы, татар-ветер,
не неси огонь на Русь.
Что? Легко ль нести на свете
пепла гибельного груз?
Татар-ветер, татар-ветер…
Смерть ударила под дых!
Полурусский алый вечер.
Половины нет живых.
Татар-ветер, татар-ветер –
хан воздушных духов злых,
помолчи над жатвой сечи,
не задуй во храмах свечи,
сжалься хоть, помилуй их.
С красным солнышком простясь –
эх, не слишком рано ли! –
умирает в поле князь
Даниил Романович.
Запрокинут, тих и нем
хор миров струящийся.
Хоть бы снял кто тяжкий шлем
с головы кровящейся.
Руки, ноги – не поднять.
А ведь шаг до Родины.
В степь пытался закричать,
да услышат бродники.
Вдруг из темной муравы,
из неразберихи,
возле самой головы –
голос тихий-тихий…
Это к князю в смертный миг
одиноко-бедственный
муравья явился лик
крошечно-божественный.
«Князь, – сказал он, – видишь ли,
мгла добра не имет.
Не поднять тебя с земли.
Душу Бог поднимет».
…Прах кружил спаленной ржи.
Пустота да тишь все.
«Братец божий,
а скажи,
звезд ты не боишься?»
«Не боюсь, – ответил тот, –
ибо звезды,
травы,
люди все и мой народ –
мир единоравный».
Но со стоном князь изрек
мысль совсем иную:
«Зло придумал человек
и вражду земную».
Смерть стояла в полный рост
смрадно-дымным идолом.
Сколько мертвых, столько звезд –
видимо-невидимо.
«Если б люди на звезду, –
князь сказал, – забралися,
занесли б туда вражду.
Все равно подралися».
Муравей сказал: «Прощай.
В мире все прощается,
но заглядывать за край
нам не полагается».
И из всех последних сил,
приподнявшись даже,
муравья благословил
православный княже.
Плыли в Калке облака,
с будущим помолвлены.
Вот сползла с креста рука…
Тени ходят волнами.
Видит предков юный князь
Даниил Романович.
«Были вятичи вчерась,
все теперь – туманичи…»
И нет в мире никого.
В дымке все теряется.
Даже верный конь его
уж не откликается.
Милосердная заря
вдалеке рождалась,
грела лоб богатыря –
оживить пыталась.
Но на зов тот золотой
ответили молча
лишь морозную слезой
княжеские очи…
…Возвращался муравей
к речке только осенью
по тропе,
где Субэдей
смертью шел раскосою.
Видит –
череп… Щит да меч
под сгоревшей ивою.
Знать, не дали князю лечь
в землю нечестивые.
И туман приник святой
к речке Калке грешной,
словно княжеский былой
белый конь умерший…
И звезда на муравья
посмотрела пристально.
Сжался он: «Не я… Не я»,
ужаснувшись истинно.
Полз он, как живые все
твари-одиночки,
по былинке, по росе,
по кротовой кочке…
Полз по краю бытия.
В поле птица охнула.
И в глазенках муравья
мирозданье дрогнуло…


                       9. ЛЕСНЫЕ САРАИ
                       Прошедшее грозит грядущим.
                       Николай Карамзин

А под вечер я бегал в Лесные сараи,
в тот овраг,
о котором сказаний не счесть.
Лесные сараи!
В этом странном названии
что-то от поселения есть,
это как отголосок зеленого рая
и сквозь дебри столетий –
какая-то вятичей весть.
Остров мачтовых сосен
с расщелиной посередине.
Может, именно здесь оттаял
ледник забытых времен,
и я на дне оврага,
на валуне,
как на льдине,
малиновым возрастом света
озарен…
Заповедный здесь воздух,
тишина вся из вымерших звуков,
из дебрянских звериных
и девственных тайн эта тишь.
Никого.
Но мне кажется, целится кто-то из лука.
Или ты, татар-ветер,
в лишайнике снова шалишь?
А высоко в зените
коршун-курганник застыл,
воздуха долгожитель,
телохранитель могил.
Ну чего тебе надо?
Мне уже одиннадцать лет.
Ты грабитель церковного сада,
ты искатель бед.
А коршун кружил,
и прохлада
от его ледяного взгляда
пробивала
вечерний
свет…
Он сжимал когтями могильными
что-то яркое, как кристалл.
И казалось, в лучах магических
судьбы наши читал.
А на самом деле заря
освещала в когтях снегиря…
…День кончался в Лесных сараях
с тихой болью малиновой той
и, в еловых макушках тая,
умирал за зеленой чертой!
Вдруг с другой стороны над лесом,
где уже народилась мгла,
без огней
сквозь времен завесу
обозначился призрак зла, –
распластав свои два крыла,
двухмоторный истлевший «мессер»
грозно шел со стороны Орла.
Вырастал он, как в жуткой сказке.
«Кто ты?» – вымолвил чей-то страх.
Жук гигантский в нездешней маске,
он, запутавшийся в мирах,
прошивал облака, как прах,
аж в траншеях пустые каски
поворачивались в кустах…
А два кокона – два пропеллера –
тьму наматывали, рыча,
над рекой и вечерним клевером
паутину лет волоча,
разрывая на клочья времени
дым закатного кумача…
«Кто ты?» –
с веток
в траву
покатилось
сто вопросов, росинок сто.
И зеленое братство смутилось:
это память или ничто?
Голубика сказала: «Дьявол!»
Горицвет прошептал: «Беда!»
Колокольчик в набат ударил,
в роднике захлебнулась вода…
Наступила минута гнетущая.
И спросила полынь в росе:
«Что? Пропустим его в грядущее?»
«Не бывать!» – прошептали все.
«Пусть вертается восвояси!» –
крикнул дуб летящим крестам.
«Но не в прошлое, – скрипнул ясень, –
нету ворогу места и там!»
И восстали тени,
и выросли
тех деревьев, сожженных войной,
вместе взялись и призрак ночной
за пределы памяти –
выбросили!
Как за край Вселенной самой…
Лишь крапива одна обжигала
воздух чистый, босого меня
обжигала
и жарко шептала,
как живая память огня:
«Есть у времени это право –
зла не помнить через года,
но за боль, причиненную травам,
я злопамятна буду всегда».
Так что же ты, крапива,
не закричала?
Что же не остановила
в то утро мальца?
Когда залез он, улыбаясь,
в самый
глухой
угол
оврага
и подорвался в чертополохе
на мине?!
…Взрыв грянул
сквозь чертополох,
как бытия переполох.
Жизнь – в брызги!
Лишь кровавый мох.
Проклятый тот чертополох…
Гурам… Гурам… Что ты наделал?!
Наш первый ужас детства.
Прикоснувшаяся шалость
к войне.
А потом появились саперы.
Обезвреживали овраг.
Ночью снилось сосновому бору,
будто вновь налетает враг.
Будто
пробует
твердь
на прочность
бомбовозов арийская точность.
Раз – удар!
Два – удар!
От сосны до сосны – угар…
От страны до страны – пожар…
«Кто ты?» –
спрашивала
звезда
войну,
хоронясь за тучу.
А война в ответ на Луну
только выла, планету муча.
Волны взрывов
(…Новый удар!)
времена сместили.
(…Еще удар!)
Бред материи. Сдвиг. Кошмар.
Немцы прямо идут на татар.
И пылает меж стрел и пуль
обезумевший тот июль…
…И бежит моя мама и падает…
Прячет юности хрупкий срок.
Вот он скоро, овраг, лесок.
Крестоносца небесного радует
платья ситцевый мотылек…
Мысль одна в голове стучится:
в землю вжаться,
смешаться,
слиться.
«Тах… Тах… Тах…» – охотник поет.
Пули пыль клюют…
Недолет…
О, овраг Лесные сараи!
Поклонюсь тебе, слезы глотая,
князь-спаситель мамы моей!
Не погибла она молодая
под кольчугой твоих ветвей.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
…Во поле чистом
алый цветок.
Дышит легендой
развилка дорог.
Прямо пойдешь –
там грядущего дым.
А оглянешься –
станешь седым.
Былью окликнутый,
сделаю шаг
в Лесные сараи –
в древний овраг.
Здесь не глубинка,
здесь глубина,
сплошь голубика
до самого дна.
Дым как от пороха.
Утро. Роса.
Стелются шорохи
и голоса.
Враг не дорезал
горло рассвету.
В марле березовой
Земля Пересвета.
Утренних красных
зорь сторона.
Бог тебе в помощь,
княжна-тишина.
Тайны босые.
Вечность сырая.
Горечь России.
Лесные сараи.

                        10. ГОЛОСА НА ПЛОЩАДИ
– …А кто
наступил
на хвост
комете?
– Какие-то, говорят, нездешние дети…
– И она запаздывает на день…
– И вздор этот вам говорить не лень?..
– А вы что думаете?
– Да так…
– Но кто-то ж прожег у маэстро фрак.
– А вчера нежданно умер кюре…
– Неслыханный град лежал на дворе!..
– Все это комета!..
– Вы верите в это?
– А что?
В это лето
действительно много разбрызгано света!
– Позвольте, а кто вы?
– Я – поэт.
Кричу ночи: у нас порядок.
Мой день световой рабочий
краток,
и он не зависит от света кометы.
Любят
писать
при свечах
поэты!
Каждый бард в катакомбах веков
платит за свет энергией слов!
– А Гомер поплатился
зрением всем
за то, что явился
в нем сполох поэм!
– Все это комета!..
– Конец, видно, света!..
– А в Кельне и в Гавре
вспышки чумы!
– Весь мир на краю пылающей тьмы!
– Все это комета!
Престранное,
дикое,
грозное
лето…




                              Продолжение следует.......

© Copyright: Николай Зиновьев
Перейти на страницу автора

Версия для печати
 
Жанр произведения: Поэмы и циклы стихов
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 51
Дата публикации: 14.06.18 в 15:57
 
 
Рецензии
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.Нет ни одного комментария для этого произведения.
 
   
   
© 2009-2018 Stihiya.org. Все права защищены.
Гражданско-поэтический портал.
Rambler's Top100