Логин:
Пароль:
 
 
 
Не смотри на потолок
Алан Десницын
 
…и только когда все начинает двигаться, мир замирает. И только тогда, когда все начинает шуметь, мир впадает в тишь.
Мир – не планета. Мир – не пылинка, покоряющая то один угол, то другой. Мир – это мы сами, наши переживания. Каждый трепет – землетрясение, каждая слеза – потоп…
Такой вот текст перечитывал мужчина неопределенного возраста в местечке с неизвестным местоположением, держа в руках неведомо откуда взятый обрывок страницы. Далее он смял его, бросил в печь и вырвал новый лист из журнала «Мысли нашего столетия».
…я лежал на диване. Подумалось мне встать и пойти поработать в саду. Но я задал себе вопрос: а в чем разница? Я ничто в этом мире. Встану – завтра я умру, не встану – умру. Вовремя политые цветы не прибавят мне годов жизни.
Мужское лицо побагровело. Это языки пламени загустели после того, как он принес в жертву и этот клочок.
Он встал. Отодвинул табурет под деревянный стол, который он выстругал сам (без единого болта). Камин насытился и выделениями отеплял каждый метр в домишке мужчины. И вот он у окна, рама которого покрылась паутиной: на него смотрело небритое лицо Доктора Хауса с носом Жерара Депардье, глазами кошки в темноте, средним лбом без морщин и совершенно обычными бровями. Это был шатен, в некоторых местах блестели седые волосы.
Отражение словно продиктовало: «Все хорошо. Это ты». Он кивнул своему отражению на когнитивном уровне и тяжело вздохнул.
Все вокруг молчало. Природа набрала в рот воды. Животных будто уткнули кляпом. И только в хижине Брауна (как гласила табличка на его двери) стоял настоящий гул: пожелтевшая бумага шипела, пламя шептало, а голова Брауна, казалось, в децибелах превосходила щебет креветок в океане.
Нечто заставило его присесть на скрипучий стул. Он осмотрелся: слева был столик, камин, прямо перед ним лежали сундуки, а справа престарая лестница вела в паучий чердак.
Он погасил ненужную свечку, которая вычурно горела на столе, указательным и большим пальцем. Ладони Брауна задрожали, стали хаотично дергаться. Чтобы их занять, он схватился за голову. Дрожь приутихла. Жажда нежданно подобралась к нему и высушила всю глотку. В надежде утолить ее он закинул голову и осмотрел потолок. Расписной потолок. Этот потолок он расписывал в бессонную ночь пару лет назад, но краски успели потерять весь колорит, что толкало его обновить потолок. Руки не доходили.
И тут Браун помчался к сундуку, плюхнулся на колени и протер ладонью пыльную поверхность. Оттуда он достал много всячины, но нужны были ему растительные краски. Кисточку, «оперение» которой оставляло желать лучшего, он облизнул, выпрямляя пушок.
Браун забрался на стул, он мог свободно рукой достать до потолка. Наконец он стал обводить причудливые волны, лица персонажей…
Живописный потолок был готов: красовались четыре фрагмента из мифа древней Англии. На первом фрагменте женщина несет на голове мешок, думая, что в нем лежит мука, что, впрочем, правильно. Там же ведьма говорит женщине, что в ее мешке – навоз. Уже на втором фрагменте женщина открывает мешок и видит находящийся в нем навоз, чем она была удивлена. Третий фрагмент представлял то, как женщина преподносит своему мужу мешок. Муж не верит истории с навозом, а уже на четвертом фрагменте муж открывает мешок, и… там оказывается мука.
«Где смысл?»-спросите вы. Смысл чувствовал Браун? А вот, был он необычный человек. Скорее сказать, никто его не считал необычным. Его никто не считал живым. Дети разъехались, умерли, жена вышла замуж за офицера… А он невозмутимо глазел на это, перебираясь все дальше от мира. Но мир все-таки был в нем самом.
Следующее утро он любовался потолком. Так и просидел до двенадцати часов, пока в дверь не постучали. «А это значит лишь одно…»-сообразил он.
-Эдвин, открывайте, это мы!
-Что вы тут забыли? Я давно завязал с этим омерзительным занятием…
Голос Брауна хрипел, он за весь месяц не выронил ни слова.
Он открыл дверь, в дом, разглядывая потолок, вошли три офицера в форме.
-Мука…навоз… Ты тут с ума сходишь, Браун.
-Не «тыкай». Я старше тебя на двадцать лет, Морган. Своим юнцам скажи то же…
Он был недоволен, что эти трое пожирали глазами его творение, оскверняя ухмылками и циничным смехом.
-Что вам нужно? Я даю вам пятнадцать минут.
-Мы тебе… вам, прошу прощения, принесли поесть. Медвежатину ели?
-А ты, Бернард, всегда любил подлизываться. Оружие на пол. Вы прекрасно знаете правила!
Трое подчинились.
-Война скоро принесет голод, смерть, муки… Знаете, что может устранить это? Правильно. Ваше…
-Оружие! Нет. Оно не устранит голод, смерть и муки. Оно их замотивирует.
-Да, но…
-Проспонсирует, подтолкнет… Я могу давать сколько угодно синонимов! –кряхтел Браун.
-Послушайте…
-Вы защитите свои задницы, но вам не хватит крови одной нации. Я знаю, что мое оружие убьет врагов, но ваш азарт сыграет злую шутку. Поэтому обороняйтесь и умирайте. Прочь!
-Эдвин Браун! Какую полемику вы ведете без радикальных мнений? Вы бросите своих соплеменников, братьев, детей, чтобы мы вместе не стали сплоченным государством? –стал рассуждать Морган.
-Дети мертвы. Братьев нет. Соплеменники – предатели. Уходите.
-А чем вы сейчас занимаетесь? –поинтересовался Арнольд.
-Арни… А ты умеешь вести беседы. Я охочусь на уток, жарю их, глотаю… В свободное время навещаю твою мамы. Что теперь?
-Поймите, мы вас озолотим. Нужны ваши золотые руки! –продолжал Арнольд.
-И это золото?! –он поднял руку вверх. –Это не золото! Это изнасилованная и потасканная боксерская перчатка. Вы ее изнасиловали! Из-за нее погиб не один десяток человек.
-Ваш замечательный дробовик имел успех! Заряжать, правда, было трудоемко, но все же… Мы стали держать в ежовых рукавицах соседей! –пролепетал Бернард.
-Не вы! А мои ладони! Я не хочу. Просто уйдите…
Арнольд хотел что-то сказать, но Морган дал жест, означающий, что делать так не стоит. Они молча схватили винтовки и вышли.
После того, как Браун захлопнул дверь, его вмиг осенило. Он поглазел на картину, забрался на табурет и провел по ней рукой. Чувствовал каждый мазок и каждое плавное движение кистью… Голова затрещала, в ней все то тускнело, то воспламенялось… Браун упал с табурета, потеряв равновесие.
Очнулся ночью. Было полнолуние. Издалека слышался волчий вой. Эдвин Браун дополз до сундука и вытащил кипу бумаг и пару остро наточенных карандашей.
Всю ночь он вертел бумагу на столе, рыл графитом траншеи, ценя каждую бумагу. Одну сопоставит с другой, будто паззл, а другую уберет подальше – про запас. Неудачные эскизы швырял в камин, а лучшие пять поставил перед собой. Потом, который безудержно лил, Браун заляпал еще два эскиза: их пришлось тоже отправить в пламя.
Три оставшихся эскизов он принялся разукрашивать. Каждый – по принципу пуантилизма – маленькой точкой за точкой. О, чудо – так бы произнес Эдвин Браун, но ему что-то мешало… что-то шло не по плану. Ах, да. Он посмотрел на потолок, а потом на камин. В итоге листок, который был по середине, он смял и сжег.
Наутро он сидел около потухшего очага и дышал угарным газом, быстро выдыхая. Так были вызваны галлюцинации, которые, увы, невозможно описать.
К полудню, однако, на коленях у него был эскиз. Эскиз простого, незамысловатого, но утонченного и элегантного пистолета. В каждом углу листка находился вид пистолета – справа, слева, глядя в дуло…
Потолок одобрял эскиз, а трава, соглашаясь, колыхала.
Вечером паучий чердак был отворен. Множество деталей, инструментов, мириады склепок вторглись на чердак вместе с Брауном. Он скинул простыню с аппарата – это была наковальня.
Убывающий месяц слышал это эхо молота, слышал вопль деталей и катящих по полу болтов. Дом вот-вот должен был обрушиться, но он стоял.
Эдвин лишь иногда спускался вниз, дабы посмотреть: на месте ли картина?
Искры обжигали его руки, но дальше – чаще и больше. Он позабыл о разуме и сердце. Душа его была пуста, он уже давно никого не любил. Разума рубильник он дернул, никого не слушал. И только какое-то необычное чувство, присущее таким людям, жило в нем… Что это за чувство? Оно находится в желудке. Это творческий голод. А зарождается он тогда, когда тебя предали и мозг, и сердце.
Творчески сытым не хотел стать Браун. Он соблазнялся голодом, смаковал, играясь с капризным кишечником. Вот оно искусство, независимо от того, что вы делаете: пишете оду или ставите пьесу. Искусство не результат, не наполненный до краев красками холст. Это тот самый промежуток между рождением творения и его появлением на свет.
Снова утро, которое настало с последним ударом молота. Так всегда делал Браун, когда заканчивал работу, -бил по наковальне, чтобы она забрала все его силы.
Скинув фартук и закатав рукава, он взял остывшее дитя в руки.
-Как же я тебя ждал… Все эти годы. А ты был рядом. В сундуке, на чердаке… Идем, я покажу тебе мир.
Браун спустился вниз и посмотрел на потолок. Картина была в порядке. Встав по центру, он вытащил вот-вот охлажденную пулю и зарядил ею пистолет. Плавно передернул затвор и понюхал ствол пистолета. Затем также медленно он закинул голову и подставил детище к горлу.
Спустя три секунды вспорхнули вороны, сидящие на крыше домишки, улетая прочь.
И только когда все затихло, мир стал шуметь. И когда все замерло, мир продолжил движение.
А потолок-картина, заляпанная кровью мастера или чудака Брауна, сказала бы своему творцу: «Хорошая работа, Эд. Действует.»

© Copyright: Алан Десницын
Перейти на страницу автора

Версия для печати
 
Жанр произведения: Повесть
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 33
Дата публикации: 10.04.19 в 20:18
 
 
Рецензии
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.Нет ни одного комментария для этого произведения.
 
   
   
© 2009-2018 Stihiya.org. Все права защищены.
Гражданско-поэтический портал.
Rambler's Top100