Логин:
Пароль:
 
 
 
Ночной гость
Андрей Белов
 


        Багряное зимнее солнце приближалось к горизонту и уже наполовину село за тучу, запад небосклона разгорался огнем. Тимофей Иванович любил смотреть на такие закаты. «Значит, метель начнется этой ночью или завтра с утра. При таком-то морозе носа из избы не покажешь», – думал он, прихлебывая чай из большой чашки, которую в свое время ему подарили на какой-то день рождения. Чашка была с крышечкой, чтобы чай между глотками, или если он задумается, не остывал, и раскрашена под китайские узоры.
        Вспомнился Афганистан: выпала и на его жизнь война. Как же ему не хватало родных российских закатов в горах Афгана! Там только зайдет солнце за горы – и сразу ночь.
        Как-то раз его группе пора было остановиться на привал под перевалом, стали место выбирать удобное. Видят остатки костра, решили здесь и отдохнуть. Невдалеке камень лежал с плоским верхом, удобно на таком сидеть. Тимофей сбросил всю амуницию с себя, присел на камень.
        Отдохнули, костра не разводили, день к вечеру клонился: солнце уже к горам приближалось, собрались дальше идти. Тут Николай, здоровый краснощекий рязанский парень, в шутку предложил: «А на дорожку присесть?» – и уже со всем снаряжением на себе сел на этот же камень. Тут же раздался взрыв: мина под камнем была. Обе ноги Николаю и оторвало, но сознание не потерял. Кинулся Тимофей к нему, и, видно, в шоке перед смертью только Николай и сказал: «Кому же я теперь без ног-то нужен?» Стиснул зубы Тимофей, чтобы не закричать, они даже заскрипели у него, а по щекам слезы текут, и ком горло сдавил. Подумал тогда Тимофей: «Сколько же я ребят потерял, что матерям скажу?» И добавил про себя: «Если сам живой останусь».
        Только позже, когда шли через перевал, торопились пройти его до ночи, подумал он: «А ведь перед Николаем я сидел на этом камне, да видно веса во мне не хватило, чтобы мина сработала: чудом живой остался!»
        А когда войска выводили из Афгана, то в первом же нашем городке, как выхлопной газ выстрелил сзади легковой машины, так вся группа Тимофея мгновенно в придорожных канавах по обе стороны дороги и залегла: рефлекс. Долго еще к мирной жизни привыкали.
        Много всего было: вспоминать и вспоминать, война – это, считай, целая жизнь.
        Тимофей был среднего роста, коренаст; голова ото лба уже сильно облысела, но в целом мужик он был еще крепкий, хотя и на пенсию вышел.
        После того как свое отработал, первое время еще держался за городскую квартиру. Но здоровье постоянно напоминало, что пора бы и сменить грязный город, набитый машинами и выхлопными газами, на чистый воздух, тишину и покой. Заснуть в городе он все одно не мог от круглосуточного гудения автомобильных моторов: снотворное принимал. Да и два инфаркта не шутка: не давали о себе забывать. Как поедет в город по какой-либо надобности, так стоит ему только из электрички выйти, одышка давит. Правда, надо упомянуть и о том, что курить он так и не бросил. Не пил уж и не помнит сколько лет, а вот курить бросить никак не мог; все оправдывался перед собой: «А что у меня еще осталось?»
Наконец продал свою городскую квартиру, уехал сюда в село. Числился сей населенный пункт селом Березовкой, да только вместе с Тимофеевым двором было в нем еще только несколько дворов. Вот и понимай, как хочешь: село или деревня. Надо сказать, что когда-то давно церковь здесь была: до сих пор ее остатки были видны. Так что, наверно, осталось старое название: «село», несмотря на то, что ни церкви не было, ни народа в нем почти не осталось.
        Место было тихое, вокруг лес. Тишина. Дорога недалеко, но машины по ней редко ездили. Это место присмотрел Тимофей Иванович давно: когда-то грибы сюда ездил собирать; не вытоптан еще лес был и до сих пор, черничные заросли тоже попадались; следы кабаньи и лосиные встречались нередко.
        Вот и купил здесь себе дом, рубленный, с приусадебным участком. Сидеть без дела не мог: в первую же весну вскопал и засадил огород. Сад от прежних хозяев остался еще крепкий, только ухаживать за ним надо было. Да крышу, забор подлатать, дров наколоть: мало ли дел в крестьянском хозяйстве.
        Дом его стоял на окраине поселка, поближе к шоссе, а там и до городка при станции недалеко автобусом. В свой же город ездил редко, только когда приглашали: либо у детей или внуков день рождения, либо чтобы встретиться со старыми боевыми друзьями, коих уже почти и не осталось: пальцев на руках хватало, чтобы их пересчитать.
        Был Тимофей человеком не то что нелюдимым, но необщительным. Одиночество любил, потому и не переживал особо, что дети, бывает, за целое лето ни разу не заезжали к нему, не говоря уж про зиму.
        Тем не менее, быстро темнело, а на западе небо разгоралось и разгоралось. «Так бы сидел и смотрел на такой закат, не отрываясь, как на Вечный огонь», – думал Тимофей, наливая еще одну чашку чая. В сумерках уже видна была только кромка леса на багровом фоне.
        Дрова в печке приятно потрескивали, тянуло немного дымком. «Градусов под двадцать мороза», – подумал Тимофей и с удовольствием расстегнул еще одну пуговицу на вороте рубахи. Дров он сегодня наколол много, с запасом: предупреждали о морозе.
        Тимофей встал из-за стола и направился к печке: пошевелить горящие дрова, но, услышав вдруг негромкий стук в дверь и молодой сильно уставший и басовитый голос за дверью: «Пустите, а то насмерть замерзну: ни ног, ни рук уже не чувствую», – медленно подошел к входной двери и пытался через глазок разглядеть говорящего человека. К этому времени сумерки перешли в ночь и разглядеть никого не удавалось. В поселке не светилось ни одного окна. «И куда, как назло, все разъехались?» – подумал он, чувствуя неприятный холодок в груди.
        – Ты кто, мил человек, будешь? – медленно пятясь обратно к печи, где лежал топор, спросил он.
        – Хозяин! Мы пока разговаривать через дверь будем, я и околею от мороза. Вы в тепле, а я на морозе! Поп я, поп: священник из соседнего села Федоровка! – уже сильно ослабевшим голосом ответил незнакомец.
        – Подойди-ка к окну, там светлее, дай я хоть посмотрю на тебя, – сказал Тимофей Иванович.
        Тот подошел к окну, держась двумя руками за стену дома.
        Весь в черное одет, как обычно попы одеваются. Длинные волосы, борода, усы: все как полагается для священнослужителя. Вот только все волосы были в инее, и невозможно было лица разглядеть: то ли старый человек, то ли молодой.
        – Тьфу ты! – ничего не разобрать, и выглянул опять в окно: человек уже сел на снег и опустил голову, шапка была в руке: вроде как молился или заснул.
        Тут уж Тимофей раздумывать перестал. «Да ведь точно помрет!» – подумал он и кинулся открывать дверь, а в левой руке топор все-таки держал. С трудом затащил щуплое тело ночного гостя в дом, положил на кровать и пошел доставать из шкафа водку. Влил в рот гостю полстакана, снял ботинки с незнакомца и укрыл его всем, чем только можно было укрыть, а заодно и дров в печь подложил, хотя уж сам весь взмок от жары. Ночной гость лежал, не двигаясь, и тяжело дышал.
        «Нет! Так не пойдет», – подумал Тимофей, стянул с гостя дешевые и сильно изношенные ботинки, раздел того до трусов и начал растирать его остатками водки: лоб, щеки, нос, пальцы ног и рук. Затем включил чайник, нашел в шкафу банку с малиновым вареньем, сел рядом и стал ждать.
        Минут через пятнадцать гость зашевелился на кровати, открыл глаза, огляделся вокруг и спросил хозяина дома:
        – Кто вы, где я?
        – В Березовке, мил человек, в Березовке.
        – Гость на секунду задумался и тихо так сказал, будто продолжая вспоминать:
        – Вспомнил я, все вспомнил, одеться бы мне, и я дальше пойду.
        – Куда ты пойдешь: все, что на тебе было, все мокрое до нитки, да и силенок у тебя, видно, мало сейчас, отлежаться тебе надо, – ответил Тимофей. – Утром пойдешь.
        – Ты чай-то с малиной любишь?
        – Люблю.
        – Ну вот, давай чайку попьем, а там как хочешь: рассказывать или нет, откуда ты здесь оказался – тебе решать.
        – Ты окна-то закрой шторками, не ровен час, увидят меня у тебя, – сказал незнакомец.
        Тимофей задернул шторы, а заодно и включил веселую музыку по радио, затем придвинул стол и свой стул к кровати, гость с трудом сел на кровать, укутавшись одеялом.
        – Как зовут-то тебя? – спросил хозяин.
        – Михаил. Священник я в селе Федоровка, ездил на исповедь умирающего, а на обратном пути высадили меня из машины посередине леса, сказали, что дальше и сам дойдешь: мол, недалеко. Вижу с дороги, через лес огонек пробивается, ну я к нему и пошел. Вот так у вас и оказался. Если бы не вы, не выжить мне в такой-то мороз.
        – Федоровка-то вот она – километров семь всего-то и будет, давно бы уж дома был бы, – заметил Тимофей.
        – Если по дороге пошел бы, меня бы уж в живых не было, – задумчиво ответил батюшка Михаил.
        – Ладно, согревайтесь, потом расскажете, если желание будет, и извините, батюшка, что я с вами на «ты» поначалу.
        Батюшка только рукой махнул и пил уже вторую чашку чаю.
        – А что ж на вас одежда такая слабенькая, зима все же, вон ботиночки-то какие хлипкие, наверное, и не греют совсем, – спросил хозяин избы.
        – Верующих в приходе мало, да и вообще в деревнях сейчас мало народу осталось. Знаете поговорку: «Каков поп, таков и приход»? Так ведь и наоборот можно: «Каков приход, таков и поп». Очень бедный наш приход, так что с чего жировать-то? – ответил отец Михаил.
        – Молодой уж вы очень, отец Михаил, – заметил Тимофей.
        – А я ведь потомственный поп-то: и отец, и дед мои были священниками, а случилось, так что в детдоме рос. Священник к нам часто приходил: отец Дмитрий, вот он-то мне вместо отца и был. Затем семинарию закончил, и жениться успел, и детишек двое. Приход получил в Федоровке. А вы думали, что попом становятся только в зрелом возрасте? Так главное, чтобы душа созрела – она и в молодости бывает у человека зрелой, а бывает и к старости не созреет! – ответил отец Михаил.
        – А вот скажите, отец Михаил, кто священникам дал право отпускать грехи? Ведь в Новом завете сказано, что Иисус вдохнул Дух Святой в апостолов и сказал им: «Примите Духа Святаго, … кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся». И все! Больше там ничего не сказано: нет там того, что апостолы передали это право священникам. Да и как один человек может простить грехи другому простому человеку? Для этого надо, чтобы первый имел Божественное начало?
        –Вижу, читали вы Евангелие, читали. Это хорошо, что интересуетесь. А вопрос этот, Тимофей, сложный, и не нам его обсуждать. По канонам нашим православным я должен выслушать исповедь умирающего человека, и если поверил в том, что он в грехах своих раскаивается, то прочитать разрешительную молитву, перекрестить и отпустить ему грехи. Самого-то я тебя в церкви ни разу не видал. Что не захаживаешь? – спросил отец Михаил, сам и не заметив, как перешел на «ты».
        – Как вам и ответить-то? Трудно объяснить. По молодости при прошлой власти хоть и не верил, а захаживал. Чувствовал я там чистоту душевную и спокойствие внутри себя. А вернулся с Афганской войны, столько нагляделся, что и не разберешь: то ли в Бога, то ли в Дьявола верить надо. Кровь рекой, о душе и подумать некогда: выжить бы да ребят своих уберечь. В общем, ни во что не верю теперь, – ответил Тимофей Михайлович.
        – Это ты зря! Человек должен веру иметь; две сущности борются в душе человека: Бог и Диавол – и каждый стремится пустое место в душе занять. Так что, если в Бога не веруешь, непременно душа твоя у Диавола во власти окажется: не бывает пустоты в этом мире, нет, не бывает, Тимофей Михайлович. А заходи-ка ты ко мне в церковь в воскресенье, после утренней службы, часиков этак в одиннадцать, вот и поговорим: о тебе, о жизни, твоих афганских помянем. Хорошо? Тут и идти-то от тебя чуть больше часа всего-то, – сказал батюшка.
        – Что же не зайти, зайду, – пообещал Тимофей Михайлович.
        – А живой-то сейчас остался кто из сослуживцев твоих? – спросил батюшка.
        – Остались. Вот только по-человечески я живу да еще два человека; остальные кто в бомжах, кто в побирушках, а кто и дома сидит, не выходит: инвалиды все.
        – Вот и приходи: вспомним, поговорим; фотографии военные остались, и их приноси; помолюсь за товарищей твоих, все ж убийство – это грех, – душевно произнес батюшка.
        – Хороший ты мужик, отец Михаил, хотя и совсем еще мальчишка, и теплеет на душе, когда беседуешь с тобой, – с улыбкой сказал Тимофей, тоже не заметив, как перешел на «ты».
        Послышался звук мотора, к дому подъехал джип.
        – Тсс! – отец Михаил поднес палец к губам. – Они!
        Тимофей сразу же сделал музыку громче.
        Через минуту в дверь грубо постучали.
        – Кто там? – бодро спросил Тимофей.
        – Проезжие. Передохнуть бы нам минут десять с дороги да ноги размять, и дальше поедем, – ответили ему.
        – Нет, мужики, не могу: не один я, с женщиной, в другом месте поищите привал себе, – сказал он.
        – Ну, ты шторку-то на окне открой хоть.
        – Это еще зачем? Бабу мою посмотреть? – и громко засмеялся, изображая пьяный смех. – Езжайте, мужики, езжайте, не до вас мне сейчас.
        – Послушай-ка, хозяин, к тебе поп местный недавно не заходил?
        – Нет. Тут не тот вариант. Жениться пока не собираюсь, – и закатился пьяным гоготом.
        – Хорошо, будь, по-твоему. Но смотри, если врешь! – с угрозой в голосе сказал один из проезжих, и через минуту машина развернулась и уехала.
        – Меня ищут, – прошептал батюшка.
        – Как же ты все-таки у меня-то среди ночи оказался, да еще промерзший, так что, не будь меня в доме, так ты бы и замерз до смерти? – спросил Тимофей.
        – Да нельзя мне было по шоссе идти, тогда в живых меня бы сейчас не было!.. – замолчал и задумался отец Михаил.
        Посидели, помолчали, Тимофей еще чайник на огонь поставил, достал еду, разложил на столе, достал тарелки, ложки, а затем сказал:
        – Ты ж, поди, голодный? А историю свою если не хочешь рассказывать или нельзя, то и не рассказывай. Все понимаю: разные ситуации бывают, – сказал Тимофей и стал резать хлеб и колбасу.
Отец Михаил посидел еще в задумчивости некоторое время, потом встал с кровати и как был укутан одеялом, из-под которого видны были тонкие волосатые ноги, так и принялся молча ходить по комнате. Потом сел за стол и убежденным голосом сказал:
        – Нет здесь тайны исповеди: можно и рассказать, и к тому же случись что, пусть хоть ты знать будешь, да ты еще и Афганистан прошел – можно рассказать!

        Еще днем, часов около трех, подъехал к моему дому джип, похоже, очень дорогой, я таких машин и не видал. В машине было три человека вместе с водителем. Двое из них, что пассажирами ехали, зашли ко мне в дом, я как раз книги разбирал: мне один священник из области присылает иногда. Так вот, вошли двое, я сразу обратил внимание, что ни в красный угол не посмотрели, не перекрестились, и сразу ко мне обратился тот, что постарше и щуплый на вид:
        – Собирайся, отец, к умирающему человеку поедем: исповедоваться желает.
        – Далеко? – спрашиваю, а сам быстро собираюсь, знаю, что в этом случае мешкать нельзя.
        – Нет, в райцентр, рядом, да по вашим дорогам минут двадцать тащиться будем, поспеть бы.
        Действительно, минут через двадцать подъехали к богатым воротам. Забор метров пять в высоту, у ворот два охранника. Въехали на территорию – я и противоположных заборов не увидел сквозь лес: несколько гектаров, наверное, участок. Дом – не дом, а дворец. Меня сразу повели в комнату к умирающему, ботинки снять попросили, мол, ковры там в комнате дорогие, тапочек не дали:
        – Так в носках и иди, – сказал тот, что щуплый был.
        Охранники за дверью остались стоять. Вхожу в комнату. Вижу, на огромной кровати лежит старичок седой весь со смиренным чуть не ангельским лицом, и сразу даже не поздоровавшись, обращаясь на «ты», спрашивает меня:
        – Знаешь, кто я?
        – Конечно, узнал, мы хоть и в глуши живем, да слухи и до нас доходят о том, что вокруг вытворяется.
        – Не понравилось мне это слово твое: «вытворяется», – с трудом, с сильным придыханием и не по-доброму глядя на меня, выговорил умирающий. – Ну да не до разборок мне с тобой: помираю, хочу исповедоваться в грехах своих.
        – Слушаю тебя, раб Божий, – говорю ему.
        – Рабом никогда не был и уже не буду, и ты не говори так больше. Понял? – зло сказал хозяин.
        – Слушаю тебя, – снова говорю ему.
        Саму исповедь пересказывать не буду – тайна, да и не было в ней ничего серьезного, так все по мелочи. Закончил исповедоваться и молча смотрит на меня ангельским взглядом, мол, покаялся во всем.
        – Ты верующий? – спрашиваю.
        – Конечно, – ответил он.
        – А креста на тебе не вижу! – оглядел комнату. – И иконы ни одной не вижу. Может у тебя специальная молитвенная комната в доме имеется, так посмотреть бы на нее.
        Смотрит на меня, глаза от злости выпучил, правая рука, что из-под одеяла видна была, затряслась, даже зубы вставные заскрипели.
        – Ты, отец, не дури. Делай, что положено: молитву читай, грехи мне отпусти, – выдавил из себя известный воровской авторитет Вениамин Евгеньевич Полутархов.
        Думаю: «Прочитаю я ему какую-нибудь молитву о загробном мире и перекрещу. На том и закончу. А на отпевание пригласят какого-нибудь другого священника: из областного центра и чином повыше меня и одет богаче, ведь спешки, как сейчас, уже не будет».
        Все сделал, как задумал, а он смотрит на меня вытаращенными глазами и говорит мне злобно и медленно:
        – Поп! Ты не учи меня, а читай разрешительную молитву, а не какую-нибудь, и грехи отпускай мне.
        Ну, попал в ситуацию и думаю: «Что же мне делать, не отпускать же грехи бандюге матерому?»
        – Что молчишь? Делай, что положено! – шипит старик.
Наконец я вышел из оцепенения, вздохнул глубоко и говорю ему:
        – Грехи отпускаются только верующим христианам и тем, кто искренне исповедовался в грехах своих. Насчет веры ничего говорить не буду, поди, сам знаешь, какая она у тебя, а вот исповедь твоя неискренна была!
        – Прочти молитву, – выговорил он, смотря на меня уже умоляюще, понял, что меня по-человечески уже на правду-матку понесло.
        Отец Михаил отпил чаю из чашки и говорит Тимофею:
        – Я ведь такой же человек, как и ты, только переживаю, скорблю и молюсь за всех людей. Вот и говорю этому то ли олигарху, то ли авторитету воровскому:
        – Ты почему в исповеди не сказал ни что много загубленных душ на твоей совести еще с Советских времен, ни про то, что пол-области нашей до нитки обобрал, а ведь народ-то бедствует? В Евангелие сказано, что некто богатый, подойдя к Иисусу, спросил его: «Что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?» На это Иисус сказал ему: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною». Вот и сам подумай! Какая же это исповедь? Так что исповедуйся не передо мной, а перед Богом, у него и проси отпущение грехов, так-то оно по-христиански будет.
        Дернул он тогда за шнурок с колокольчиком. Тут же один из охранников прибежал, тот, что щупленький с виду был и у которого глаза в глаза никогда не смотрели, а взгляд все бегал вокруг меня. Нагнулся он к самым губам хозяина, что-то выслушал и вышел из комнаты. А вдогонку щуплому прислужнику своему тот сказал:
        – Быстро мне другого священника, мигом!
        Затем посмотрел на меня и говорит:
        – А не боишься, поп?
        – А чего мне бояться?
        – Да праведником быть не боишься в наше-то время?
        Я промолчал.
        – Ну, иди-иди, дай Бог тебе здоровья, – с нескрываемой усмешкой уже шепотом произнес умирающий, можно сказать, уже бывший авторитет.
        Я вышел из дома, и щуплый пригласил меня в машину. Смеркалось и похолодало. Дорога шла через лес. Ехали не спеша. Щуплый все в окна машины вглядывался, будто выискивая что-то.
        – Стой, – вдруг приказал он водителю, потом повернулся ко мне. – Батя, мы тут опаздываем, а ты отсюда и пешком быстро до дома дойдешь. Так что извини, – и открыл передо мной дверцу машины.
        Вышел. Вижу, машина развернулась и не спеша стала удаляться.
        «Не больно-то они торопятся, – подумал я про себя и вдруг догадался, – они же сбить машиной меня хотят на безлюдной дороге среди леса: если и не до смерти, то на таком морозе да раненный я быстро замерзну, и виноватых искать не будут».
        Я в лес сразу побежал. Слава тебе, Господи, защитнику нашему, прямо от того места, где я вышел из машины, утоптанная тропа вела в лес; не угадал щуплый с местом остановки. Слышу, машина возвращается. Я налево метнулся, направо – куда бежать-то? Везде снег навален вдоль тропы, не убежишь. Вижу возле тропинки кусты, а за ними овражек. Я туда, и сижу тихо, не дыша. Двое их было, прошли, не заметив меня: в лесу уже сумеречно было. Через некоторое время прошли обратно к дороге. Я еще посидел в овражке, дождался, когда шум мотора затих вдалеке, и пошел в сторону своего дома, на дорогу выйти не решился. Да только по лесу, без тропы, по неутоптанному снегу быстро понял, что и к утру не дойду. И опять Господь помог: увидел невдалеке огонек – окно в каком-то доме светится. Я туда. Ну а дальше, Тимофей, ты все знаешь.
Долго еще сидели, молча, пили чай, закусывали.
        – Обязательно в воскресенье в церковь приду; сегодня-то какой день? – спросил Тимофей, провожая на следующее утро батюшку.
        – Пятница сегодня, пятница, обязательно приходи, ждать тебя буду, – ответил поп.
        В воскресенье Тимофей вышел из дома до рассвета как раз, чтобы подоспеть к утренней службе в Федоровке. Взял с собой старые фотографии боевых друзей и как на крыльях летел в соседний поселок: в церковь. А то как же: хорошего человека узнал! Он удивился, когда увидел, что служит другой священник: из соседнего прихода. Спросил одну из прихожанок она и рассказала:
        – Так убили ведь батюшку Михаила, ножом зарезали. Постучали прошлой ночью в окно, он вышел из избы, тут его и пырнули ножом. Когда к нему подоспели, он только и сказал:
        – Живите с миром в душе и делах, дети мои.
        На похоронной процессии Тимофей старался идти рядом с гробом, но это было нелегко. Народа было очень много, и среди них большинство неверующих, даже никогда не заходивших в церковь: со многими общался отец Михаил, многим старался помочь, кому словом, кому делом: поговорить с начальством или работодателем, с мужем-пьяницей... Во всей округе его знали и любили. Молча провожали, молча и похоронили. Как-то незаметно рядом с Тимофеем бок о бок оказался щуплый невзрачный мужчина.
        – Ты ведь в Березовке живешь? – спросил незнакомец.
        – Да.
        – Место глухое, и народа там раз-два и обчелся. Не боишься в такой глуши-то жить? Поди, ночами-то не по себе?
        – Я пуганый, – ответил Тимофей.
        – Ну-ну, – сказал щуплый и скрылся в толпе.
        Давно все уже разошлись с похорон, а Тимофей, опустив голову, все стоял на коленях у могилы, пахнущей свежей землей и цветами.
        «Молодой батюшка помер, а столько добрых дел успел сделать. Народу-то сколько пришло проводить его? Вот так надо жить», – думал Тимофей, склоняясь над могилой.
        Ветер немного разогнал облака, и показалось солнце, стал слышен щебет птиц, промозглый ветер стих.
        «Март скоро, весна вот-вот наступит», – подумал Тимофей.
        Наконец он поднялся с колен, отряхнулся, на мгновение задумался и трижды перекрестился, поклонившись до самой могилы.
        Возвращаясь лесной тропинкой к себе в село, подумал о том самом покойном авторитете: «Надо же, на смертном одре греха смертного не убоялся».
        А вслух с кривой усмешкой сказал:
        – Исповедь?!

© Copyright: Андрей Белов
Перейти на страницу автора

Версия для печати
 
Жанр произведения: Рассказ
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 44
Дата публикации: 18.12.19 в 16:52
 
 
Рецензии
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.Нет ни одного комментария для этого произведения.
 
   
   
© 2009-2018 Stihiya.org. Все права защищены.
Гражданско-поэтический портал.
Rambler's Top100