Логин:
Пароль:
 
 
 
Маяк. 1957
АлексейНиколаевич Крылов
 
Прежде чем Советский Союз сделал свою первую атомную бомбу, на Урале был построен завод, чтобы сделать для нее начинку. Этот завод назвали «Маяк».
В процессе изготовления материалов для атомной бомбы не заботились об окружающей среде и здоровье людей. Важно было выполнить задание государства. Чтобы получить заряд для атомной бомбы, пришлось не только запустить военные ядерные реакторы, но и создать сложное химическое производство, в результате работы которого получали не только уран и плутоний, но и огромное количество твердых и жидких радиоактивных отходов. В этих отходах содержалось большое количество остатков урана, стронция, цезия и плутония, а также других радиоактивных элементов.
Сначала радиоактивные отходы сливали прямо в реку Теча, на которой стоит завод. Потом, когда в деревнях на берегах реки стали болеть и умирать люди, решили выливать в реку только низкоактивные отходы.
Среднеактивные отходы стали сливать в озеро Карачай. Высокоактивные отходы стали хранить в специальных емкостях из нержавеющей стали - «банках», которые стояли в подземных бетонных хранилищах. Эти «банки» очень сильно разогревались из-за активности содержащихся в них радиоактивных материалов. Для того чтобы не произошло перегрева и взрыва, их нужно было охлаждать водой. У каждой «банки» была своя система охлаждения и система контроля за состоянием содержимого.
К осени 1957 года измерительные приборы, которые были позаимствованы у химической промышленности, пришли в неудовлетворительное состояние. Из-за высокой радиоактивности кабельных коридоров в хранилище их ремонт вовремя не проводился.
В конце сентября 1957 года на одной из «банок» произошла серьезная поломка в системе охлаждения и одновременный сбой в системе контроля. Работники, которые в тот день производили проверку, обнаружили, что одна «банка» сильно разогрелась. Но они не успели сообщить об этом руководству. «Банка» взорвалась. Взрыв был страшен и привел к тому, что почти все содержимое емкости с отходами оказалось выброшено в окружающую среду.
Сухим языком отчета это описывается так:
«Нарушение системы охлаждения вследствие коррозии и выхода из строя средств контроля в одной из емкостей хранилища радиоактивных отходов, объемом 300 кубических метров, обусловило саморазогрев хранившихся там 70-80 тонн высокоактивных отходов преимущественно в форме нитратно-ацетатных соединений. Испарение воды, осушение остатка и разогрев его до температуры 330 - 350 градусов привели 29 сентября 1957 года в 16 часов по местному времени к взрыву содержимого емкости. Мощность взрыва, подобного взрыву порохового заряда, оценена в 70 - 100 т. тринитротолуола».
Комплекс, в который входила взорвавшаяся емкость, представлял собой заглубленное бетонное сооружение с ячейками - каньонами для 20 подобных емкостей. Взрыв раздался примерно в 16 часов 30 минут. Он полностью разрушил емкость из нержавеющей стали, находившуюся в бетонном каньоне на глубине 8,2 м. Сорвал и отбросил на 25 м бетонную плиту перекрытия каньона.
В небо поднялся столб дыма и пыли высотой до километра, мерцавший оранжево-красным светом. Это было похоже на северное сияние. На месте, где находилось хранилище радиоактивных отходов, поднялся огромный столб пыли. Вскоре густое серо-бурое облако нависло над казармами закрытого гарнизона. Люди были напуганы, служебные собаки выли, не умолкая. Птицы куда-то пропали.

Накануне в гарнизон прибыли 200 новобранцев из Москвы. От ударной волны вылетели стекла из окон всех казарм, и были сорваны выходные металлические ворота. Солдаты выбежали на улицу и бросились к оружейному парку за оружием. Стоявший у въездных ворот часовой прыгнул в канализационный колодец и занял там оборону.

В первые часы после взрыва на головы людей падали крупные хлопья радиоактивной сажи. Мелкие хлопья сыпались и на следующий день. В городской пожарной части, полку внутренних войск, полку военных строителей и в лагере заключенных находилось около трех тысяч человек...
В воздух было выброшено около 20 миллионов кюри радиоактивных веществ. Около 90% радиации осело прямо на территории комбината Маяк. Радиоактивные вещества были подняты взрывом на высоту 1-2 км и образовали радиоактивное облако, состоящее из жидких и твердых аэрозолей. Юго-западный ветер, который дул в тот день со скоростью около 10 м/с, разнес аэрозоли. Через 4 часа после взрыва радиоактивное облако проделало путь в 100 км, а через 10-11 часов радиоактивный след полностью оформился. 2 миллиона кюри, осевшие на землю, образовали загрязненную территорию, которая примерно на 300 -350 км протянулась в северо-восточном направлении от комбината «Маяк». Граница зоны загрязнения была проведена по изолинии с плотностью загрязнения 0,1 Ки/кв.км и охватила территорию, площадью 23 тыс. кв.км.
Со временем происходило “размывание” этих границ за счет переноса радионуклидов ветром. Впоследствии эта территория получила название: «Восточно-уральский радиоактивный след» (ВУРС), а головная, наиболее загрязненная ее часть, занимающая 700 квадратных километров, получила статус Восточно-уральского государственного заповедника. Максимальная длина ВУРСа составила 350 км. Радиация совсем немного не дошла до одного из крупнейших городов Сибири - Тюмени. Ширина следа местами достигала 30 - 50 км. В границах изолинии 2 ки/кв.км по стронцию-90 оказалась территория площадью более 1000 кв.км - более 100 км длиной и 8 - 9 км шириной.

В зоне радиационного загрязнения оказалась территория трех областей - Челябинской, Свердловской и Тюменской с населением 272 тысячи человек, которые проживали в 217 населенных пунктах. При другом направлении ветра в момент аварии могла сложиться ситуация, при которой серьезному заражению мог бы подвергнуться Челябинск или Свердловск (Екатеринбург). Но след лег на сельскую местность.
В результате аварии 23 сельских населенных пункта были выселены и уничтожены, фактически стерты с лица земли. Скот убивали, одежду сжигали, продукты и разрушенные строения закапывали в землю. Десятки тысяч людей, в одночасье лишившиеся всего, были оставлены в чистом поле и стали экологическими беженцами. Все происходило так же, как будет происходить спустя 29 лет в зоне Чернобыльской аварии. Переселение жителей с зараженных территорий, дезактивация, привлечение военных и гражданского населения к работам в опасной зоне, отсутствие информации, секретность, запрет рассказывать о случившемся несчастье.
В результате расследования, проведенного силами атомной промышленности после аварии, был сделан вывод, что наиболее вероятной причиной был взрыв сухих солей нитрата и ацетата натрия, образовавшихся в результате выпаривания раствора в емкости из-за его саморазогрева при нарушении условий охлаждения.
Однако независимого расследования не было до сих пор, и многие ученые считают, что на Маяке произошел ядерный взрыв, то есть в баке с отходами произошла самопроизвольная ядерная реакция. До сих пор, спустя 50 лет, не опубликованы технический и химический отчеты об аварии.
29 сентября 1957 года стал черным днем в истории Урала и всей России. Это день, когда жизнь людей на Урале поделилась на 2 половины - до аварии и после, как потом нормальную жизнь Украины, Беларуси, Европейской части России поделит другая черная дата - 26 апреля 1986 года.
Для того чтобы ликвидировать последствия аварии - фактически отмыть водой территорию промышленной площадки Маяка и прекратить любую хозяйственную деятельность в зоне загрязнения, потребовались сотни тысяч человек. Из ближайших городов Челябинска и Екатеринбурга на ликвидацию мобилизовывали юношей, не предупреждая их об опасности. Привозили целые воинские части, чтобы оцеплять зараженную местность. Потом солдатам запрещали говорить, где они были. Малолетних детей 7-13 лет из деревень посылали закапывать радиоактивный урожай (на дворе была осень). Комбинат «Маяк» использовал для работ по ликвидации даже беременных женщин. В Челябинской области и городе атомщиков после аварии смертность возросла — люди умирали прямо на работе, рождались уроды, вымирали целые семьи.
Свидетельства очевидцев:
«В сентябре 1956 года меня отправили для отбытия наказания в Челябинск-40. Там было подземное производство ядерного оружия, отчего местные озера не замерзали зимой, а парили. А по воде то и дело шуровали военные катера.

Наш лагерь располагался над заводом. Рядом была часть военных строителей. Вначале меня послали на «штрафняк» в каменный карьер. Это была настоящая каторга. Чтобы не замерзнуть в сорокаградусный мороз, мы прятали за пазухой дрова и носили с собой на работу. Отогревшись у костров на дне каменного мешка, тащились на свои участки. Выдерживал не каждый. При мне застрелился конвойный. После «штрафняка» меня отправили в десятый ОЛП (отдельный лагерный пункт). Нас привезли туда целый «столыпин» - человек 70. Я работал бетонщиком, другие сварщиками, плотниками, арматурщиками. По вольным «шоколадникам» (как мы их называли) мы догадывались, что происходит вокруг. Видели через забор, как вольные работали в чистых белых одеждах. Слышали, что они получали за вредную работу ежедневно по килограмму шоколада. Отсюда и кличка. Нас тоже кормили хорошо и давали зарабатывать - наступила хрущевская «оттепель». По показаниям дозиметров все зэки знали, что давно «прихвачены» радиацией.

А потом пришел тот злополучный выходной 29 сентября 1957 года.

В тот день мы не работали. Я до отвала наигрался в домино и спал на нижнем ярусе вагонки (на нарах), рядом с окном, выходившим в сторону завода. Где-то в четыре часа дня меня швырнуло на пол взрывной волной. Мои соседи от падения получили ссадины, а я отделался испугом. Я подошел к окну с выбитыми стеклами и увидел быстро увеличивающийся в объемах огненный гриб. Шляпа гриба расходилась по небу и вскоре закрыла солнце. Через полчаса выпали черные, сажевые осадки, покрывшие все вокруг».
Надежда Кутепова, дочь ликвидатора, г. Озерск
Моему отцу было 17 лет и он учился в техническом училище в Свердловске (теперь Екатеринбург). 30 сентября 1957 года его и других его сокурсников погрузили прямо с занятий в грузовики и привезли на «Маяк» ликвидировать последствия аварии. Им ничего не сказали о серьезности опасности радиации. Они работали сутками. Им давали индивидуальные дозиметры, но за превышение дозы наказывали, поэтому многие люди оставляли дозиметры в своих ящиках для одежды, чтобы «не перебрать дозу». В 1983 году он заболел раком, его прооперировали в Москве, но у него начались метастазы по всему организму, и через 3 года он умер. Нам сказали тогда, что это не от аварии, но потом это заболевание официально было признано последствием аварии на «Маяке». Моя бабушка тоже участвовали в ликвидации аварии и официально получила большую дозу. Я никогда ее не видела, потому что она умерла от рака лимфатической системы задолго до моего рождения, через 8 лет после аварии.
Гульшара Исмагилова, жительница села Татарская Караболка
Мне было 9 лет, и мы учились в школе. Однажды нас собрали и сказали, что мы будем убирать урожай. Нам было странно, что вместо того, чтобы собирать урожай, нас заставляли его закапывать. А вокруг стояли милиционеры, они сторожили нас, чтобы никто не убежал. В нашем классе большинство учеников потом умерли от рака, а те, что остались, очень больны, женщины страдают бесплодием.
Наталья Смирнова, жительница Озерска
Я помню, что тогда в городе была жуткая паника. По всем улицам ездили машины и мыли дороги. Нам объявляли по радио, чтобы мы выбросили все, что было в тот день у нас в домах, и постоянно мыли пол. Много людей, работников Маяка тогда заболело острой лучевой болезнью, все боялись что-то высказать или спросить под угрозой увольнения или даже ареста.
П. Усатый
В закрытой зоне Челябинск-40 я служил солдатом. На третью смену службы заболел земляк из Ейска, прибыли со службы - он умер. При транспортировке грузов в вагонах стояли на посту по часу пока не пойдет носом кровь (признак острого облучения - прим. авт.) и не заболит голова. На объектах стояли за 2-х метровой свинцовой стеной, но даже и она не спасала. А при демобилизации с нас взяли подписку о неразглашении. Из всех призванных нас осталось трое - все инвалиды.
Ризван Хабибуллин, житель села Татарская Караболка
(Цитата по книге Ф. Байрамовой «Ядерный архипелаг», Казань, 2005.)
29 сентября 1957 года, мы, учащиеся Карабольской средней школы, убирали корнеплоды на полях колхоза им. Жданова. Около 16-и часов все услышали грохот откуда-то с запада и почувствовали порыв ветра. Под вечер на поле опустился странный туман. Мы, конечно, ничего не подозревали и продолжали работать. Работа продолжалась и в последующие дни. Через несколько дней нас почему-то заставили уничтожать не вывезенные еще к тому времени корнеплоды…
К зиме у меня начались страшные головные боли. Помню, как я катался в изнеможении по полу, как обручем стягивало виски, было кровотечение из носа, я практически потерял зрение.
Земфира Абдуллина, жительница села Татарская Караболка
(Цитата по книге Ф. Байрамовой «Ядерный архипелаг», Казань, 2005.)
Во время атомного взрыва я работала в колхозе. На зараженном радиацией поле собирала картофель и другие овощи, участвовала в сжигании верхнего слоя снимаемой со стогов соломы и захоронении пепла в ямы… В 1958-м году участвовала в очистке зараженных радиацией кирпичей и захоронении кирпичного щебня. Целые кирпичи, по распоряжению свыше, загружали в грузовики и отвозили в свою деревню…
Оказалась, что я уже в те дни получила большую дозу облучения. Сейчас у меня злокачественная опухоль….
Гульсайра Галиуллина, жительница села Татарская Караболка
(Цитата по книге Ф. Байрамовой «Ядерный архипелаг», Казань, 2005.)
Когда прогремел взрыв, мне было 23 года и я была беременна вторым ребенком. Несмотря на это, меня тоже выгнали на зараженное поле и вынудили копаться там. Я чудом выжила, но теперь и я, и мои дети тяжело больны.
Гульфира Хаятова, жительница села Муслюмово
(Цитата по книге Ф. Байрамовой «Ядерный архипелаг», Казань, 2005.)
Первое воспоминание из детства, связанное с рекой (Течей) - это колючая проволока. Реку мы видели через нее и с моста, тогда еще старенького, деревянного. Мои родители старались не пускать нас на речку, не объясняя почему, видимо, сами ничего не знали. Мы любили подниматься на мост, любовались цветами, которые росли на небольшом островке… Вода была прозрачная и очень чистая. Но родители говорили, что река «атомная»… Родители редко говорили про аварию в 1957 году, а если говорили, то шепотом.
Пожалуй, впервые осознанно я поняла, что с нашей рекой что-то не то, когда поехала с матерью в другую деревню и увидела другую реку. Я очень удивилась, что та река без колючей проволоки, что к ней можно подойти…
В те годы (60-70-е) не знали, что такое лучевая болезнь, говорили, умер от «речной» болезни… Врезалось в память, как мы всем классом переживали за одну девушку, у которой было белокровие, т.е. лейкемия. Девушка знала, что умрет и умерла в 18 лет. Нас тогда потрясла ее смерть.
Эта была страшная катастрофа. Но ее скрыли.
Клюев был первым, кто в русской поэзии начала XX в. подал тревожный сигнал об экологической проблеме, с которой человечеству в этом столетии предстоит серьезно столкнуться. Уже одно из стихотворений первой книги поэта «Сосен перезвон» знаменательно озаглавлено «Бегство» (1911). В нем «мертвенному своду» города (его атрибуты: «пасть ада», «грешники», «смрад и дым», «сера») противопоставляется «простор лугов», бегство куда рассматривается как возвращение к жизни человека, находившегося уже на грани смерти. Позже в стихотворении «Пушистые, теплые тучи...» (1914) поэт рисует картину лесной глухомани, насторожившейся в предчувствии чего-то недоброго:

Иль чует древесная сила,
Провидя судьбу наперед,
Что скоро железная жила
Ей хвойную ризу прошьет
(П. 1. 170).

Пугаясь прокладываемой в тайге «чугунки», затаиваются в «родимом дупле» беззащитные обитатели леса, которых поэт любовно перечисляет, – это жалобно плачущая на темень медвежья «душа», грибы «подъельники с ольховой лазункой», птичка Лесной Пономарь. Сама тайга, названная здесь «Боговидящим иноком», стараясь укрыться от вторгающегося в ее пределы зла, «Как в схиму, запуталась в марь». Тема дальнейшего наступления на «древесную силу» развивается в стихотворении «Возят щебень, роют рвы...» («Вражья сила» – 1915 или 1916), в котором запечатлено страдание природы как живого существа под натиском технизации. Непонятным делам людей дивится, «В лысый пень оборотясь», леший, плачет вдовьими слезами береза, «Камни – очи луговин от тоски посоловели...». Глубоко переживает трагедию тайги прервавшая свой мирный сон «лесная изба», в которой «с божницы богомать Смотрит жалостно на деда». Завершается стихотворение «похоронным» мотивом природы (в скором времени подхваченным Клычковым и Есениным):

И над срубленной сосной,
Где комарьи зой и плясы,
«Со святыми упокой»
Шепчет сумрак седовласый
(П. 1. 173).

В стихотворении «Обозвал тишину глухоманью...» (1915 или 1916) силы зла, обрекающие «берестяный рай» поэта на гибель, персонифицируются в безликом образе некоего горожанина, «пиджачника». Полное отсутствие каких-либо духовных признаков у этого «сына железа и каменной скуки» заменяется грубыми и циничными жестами: «В хвойный ладан дохнул папиросой И плевком незабудку обжег...». Это причиняет природе не меньшее страдание, чем и «чугунка»:

Заломила черемуха руки,
К норке путает след горностай...
Сын железа и каменной скуки
Попирает берестяный рай
(П. 1. 174).

Город (и его детище « технический прогресс) разрастается в представлении Клюева до масштабов всесветного зла: «...Бежать больше некуда. В пуще пыхтит лесопилка, в ущельях поет телеграфная проволока и лупает зеленый глаз семафора», – писал он Брюсову в начале 1910-х гг.,  а в письме к Ширяевцу (1914) заклинал: «Как ненавистен и черен кажется весь так называемый цивилизованный мир, и что бы дал, какой бы крест, какую бы голгофу понес, чтобы Америка не надвигалась на сизоперую зарю, на часовню в бору, на зайца у стога, на избу – сказку...».  Это были те годы, когда создание русским поэтом картины «избяного космоса» совпало с завершением О. Шпенглером своего знаменитого труда «Закат Европы» (1917), в котором «закатом» называлось гибельное для человечества перерастание земледельческой зоны Европы в «мировой город». «Мировой» же город – это «космополитизм» вместо «отечества», холодный практичный ум вместо благоговения к преданию и укладу, научная нерелигиозность в качестве окаменелых остатков прежней религии сердца, «общество» вместо государства, естественные права вместо приобретенных. Деньги в качестве неорганического абстрактного фактора, лишенного связи с сущностью плодородной земли». Один за другим следует в «Закате Европы» ряды прискорбных антитез: вместо «души» – «мозг», вместо «мифа» («сельского феномена») – «городская» физика, превращающая «одушевленный мир в интеллектуальную систему», вместо «символов» – «понятия», вместо «божества» – «теории», вместо «предчувствия» – «гипотезы» и т.д.

С покорением «мировым городом» деревни глубоко страдательной становится роль и участь крестьянина: им «пренебрегают, осмеивают, презирают и ненавидят его». Но он, по Шпенглеру, является «единственным органическим человеком, единственным сохранившимся пережитком культуры» Клюевым создается универсальный образ ненужного дела, возникшего из достижений цивилизации: «Бумажный ад поглотит вас С чернильным черным сатаною» (П. 2. 74). Из блоковского «бумажного» зерна произрастает и раскрывается в «Песнослове» целое соцветие «антикнижных» образов: «книги-трупы», «ржавые книги», «прокаженный Стих, Газета», «сводня старая – бумага», «газеты-блудницы», «сердца папиросные» писателей), «построчники» (они же). В этом «бумажном аду» имеются и свои бесы: «И бесы Буки, Веди, Аз Согнут построчников фитою» (П. 2. 74). Именно в том негативном смысле был тогда же употреблен В. Розановым термин «техническая душа» применительно к человеку, хорошо усвоившему достижения технического прогресса вовсе не в пользу усовершенствования духовно-нравственных свойств своей личности. Подобным же орудием зла зачастую становится и печатное слово. Наука всегда готова дать ответ на случайно заинтересовавшие нас «пустячки» и обходит молчанием существенные вопросы и внутренние противоречия человеческого существования.
Только после Чернобыльской аварии многие в Челябинской области поняли, что теперь можно сказать и об аварии на «Маяке». И в начале 90-х годов, спустя более чем 30 лет после аварии, впервые был опубликован отчет о ней. Чтобы хоть как-то компенсировать людям нанесенный вред, появился закон о социальной защите тех, кто пострадал от этой аварии. Но никто и никогда не узнает, сколько именно человек погибло. До сих пор на Восточно-уральском радиоактивном следе осталась деревня Татарская Караболка, в которой 7 (!) кладбищ на 400 человек, до сих пор не переселено село Муслюмово, стоящее на берегу радиоактивной речки Теча.

© Copyright: АлексейНиколаевич Крылов
Перейти на страницу автора

Версия для печати
 
Жанр произведения: История
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 460
Дата публикации: 30.08.12 в 14:31
 
 
Рецензии
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.Нет ни одного комментария для этого произведения.
 
   
   
© 2009-2017 Stihiya.org. Все права защищены.
Гражданско-поэтический портал.
Rambler's Top100