Логин:
Пароль:
 
 
 
Подвиг лейтенанта Бориса Корчилова
АлексейНиколаевич Крылов
 


Подвиг лейтенанта Бориса Корчилова

Характерной чертой послевоенного периода середины сороковых – пятидесятых годов ХХ века являлось всеобщее признание возрастающей роли вооруженной борьбы на море, предусматривающей создание, в первую очередь, мощных подводных сил с атомной энергетикой. Флот всегда был орудием политики государств, важной опорой дипломатии в мире. Способность угрожать потенциальным противникам самим фактом своего существования поставила военно-морские силы и, прежде всего, подводные лодки на уровень важнейшего аспекта политической борьбы на международной арене.
9 сентября 1952 г. И.В.Сталин подписал Постановление Совета Министров СССР № 4098-1616 «О проектировании и строительстве объекта № 627», а 3 июля 1958 г. первая советская торпедная атомная подводная лодка вышла в море. Заказ первой АПЛ был выдан не ВМФ, а Министерству среднего машиностроения, которое тогда возглавлял В.А.Малышев.
Главным конструктором реактора был назначен Н.А.Доллежаль, а самой лодки – В.Н.Перегудов, научным руководителем проекта стал А.П.Александров. Для работы над проектом были собраны лучшие силы страны. Впоследствии в проектировании и строительстве атомных ПЛ участвовало более 350 НИИ, КБ и заводов.
В это время наша страна уже располагала достаточно мощной базой по добыче сырья (урана) и производству ядерного горючего (обогащенного урна, плутония), специальными ядерными научными и исследовательскими центрами, конструкторскими и проектными организациями с квалифицированными кадрами ученых, исследователей и конструкторов; опытом проектирования, сооружения и эксплуатации нескольких исследовательских и промышленных реакторов и оборудования для них.
Существенный прогресс был также достигнут в области реакторных технологий, производстве специальных сталей и сплавов, выполнены важные исследования по физике, теплотехнике, гидродинамике, регулированию, автоматике и в некоторых других отраслях науки и техники.
В 1951 г. в Москве в Лаборатории измерительных приборов АН СССР (ЛИПАН, позднее Институт атомной энергии им. И. В. Курчатова, ныне Российский научный центр «Курчатовский институт») под руководством А. П. Александрова были начаты расчеты и физические исследования по разработке компактного водо-водяного реактора корпусного типа для энергоустановки подводной лодки. Основная идея физической и конструктивной схемы такого реактора (корпусной, на тепловых нейтронах, с водой под давлением, с канальной структурой и одним тяжелым органом компенсации реактивности) была предложена профессором ЛИПАН С.М. Файнбергом.
В водо-водяных ректорах вода используется как теплоноситель и как замедлитель. За ними закрепилось название ВВЭР. Активная зона таких реакторов размещена внутри мощного стального корпуса, способного выдерживать рабочее давление воды 200 кгс/см 2, нагревающейся до температуры 300 градусов С.
В реакторах типа ВВЭР увеличение мощности ведет к росту температуры теплоносителя – замедлителя, снижению плотности последнего, ухудшению вследствие этого замедляющих и размножающих свойств активной зоны, потере реактивности, снижению мощности. Это существенное достоинство водо-водяных реакторов, обеспечивающее их саморегулирование и самозащищенность.
И американская ЯЭУ S2W ПЛА «Наутилус» и отечественная ВМА являлись двухконтурными установками с водо-водяным реактором (ВВЭР). Однако наша установка была двухреакторной, обеспечивала эффективную мощность, более чем в 2,5 раза превосходящую S2W, была оснащена газовой (а не паровой) системой компенсации давления первого контура, вырабатывала перегретый (а не насыщенный) пар в прямоточных парогенераторах, обладающих лучшими массогабаритными показателями и в большей степени отвечающих требованиям маневренности и ЯЭУ в целом.
Исключительно сложной инженерно-конструкторской задачей было создание герметичных безсальниковых насосов для системы первого контура судовой ЯЭУ. По поручению В.А. Малышева работы над такими насосами были начаты в конце 1952 г. в ОКБ ЛКЗ под руководством Н.М. Синева. Подчеркивая важность и сложность этой задачи, В.М. Малышев говорил: «... не будет герметичного насоса — не будет атомной подводной лодки». В течение 1953— 1954 гг. в ОКБ ЛКЗ вели интенсивные работы как по созданию конструкции насоса, так и по подбору и созданию радиационностойких подшипниковых материалов, не требующих масляной смазки. Разработанная конструктивная схема насоса с электроприводом (в виде асинхронного электродвигателя трехфазного переменного тока с короткозамкнутым ротором, скомпонованным в едином блоке с насосом) была рассмотрена А. П. Александровым и Н. А. Доллежалем и одобрена к исполнению.
Конструкцию первых твэлов для активной зоны реактора первой судовой ЯЭУ, технологию изготовления твэлов и необходимых для твэлов новых материалов разрабатывали в НИИ- 9 под руководством академика А. А. Бочвара с начала 1953 г. в специально созданной лаборатории А.Г. Самойлова. Было рассмотрено более 10 типов различных конструкций твэлов и топливной композиции, из которых выбран цилиндрический твэл — трубка диаметром 5— 6 мм, а в качестве топливной композиции — диоксид урана, обладающий стойкостью к высоким температурам, нейтронному облучению и антикоррозионными свойствами по отношению к воде.
Судовая ЯЭУ — сложнейший технический комплекс, включающий помимо реактора, обеспечивающего преобразование энергии ядерного распада в тепло, сложное и ответственное технологическое оборудование — насосы, парогенераторы, системы управления реактором и энергоустановкой, турбину с редуктором, фильтры, теплообменники, компрессоры, арматуру, различные приборы, пульты и т. д.
Собственно реактор должен быть снабжен системой управления тепловыделением активной зоны, т. е. регулированием мощности реактора, включая средства надежного глушения этого процесса; специальными конструкциями и материалами, обеспечивающими эффективную защиту обслуживающего персонала и окружающей среды от ионизирующих излучений активной зоны. Кроме того, для судовой ЯЭУ необходимы отдельная система обеспечения надежного и длительного отвода остаточных тепловыделений активной зоны после « глушения» мощности реактора; система защит и барьеров от распространения радиоактивности при авариях или неисправностях в установке; система контроля за радиационной обстановкой в районе собственно установки и вне ее.
Все оборудование и системы судовой ЯЭУ должны быть функционально и схемно согласованы и компоновочно между собой увязаны с получением при этом минимальных массы и габаритных размеров, с обеспечением высокой надежности, виброударостойкости, ремонтопригодности и некоторых других качеств установки, необходимых для работы в составе подводной лодки.
Постановление правительства о разработке атомной подводной лодки с баллистическими ракетами на борту (проект 658) было принято 25 августа 1956 года. Эскизный проект ПЛ, с целью ускорения разработки документации, не выполнялся.
Подводные лодки предназначались для нанесения ударов баллистическими ракетами Р-13 по наземным объектам, расположенным на побережье и в глубине территории в пределах дальности полета ракеты. Главный конструктор проекта 658 длительное время не назначался, в связи с чем его обязанности исполнял главный инженер ЦКБ-18 П.З. Голосовский. Заместителем главного конструктора был назначен И.Д. Спасский, который координировал разработку проекта до февраля 1956 года, когда главным конструктором был назначен И.Б. Михайлов. В октябре того же года И.Б. Михайлов был переведен на работу в Государственный комитет по судостроению, и главным конструктором был назначен С.Н. Ковалев, работавший до этого главным конструктором проектов 617 и 643 - подводных лодок с парогазовой турбинной установкой, использовавшей в подводном положении высококонцентрированную перекись водорода.
Главными наблюдающими за проектированием от ВМФ были представители 1 ЦНИИ военного кораблестроения К.И. Мартыненко. Технический проект был закончен и представлен на утверждение в декабре 1956 года. В первом квартале 1958 года была закончена разработка полного комплекта рабочих чертежей, что позволило 17 сентября 1958 года произвести торжественную закладку головной подводной лодки проекта 658.
Подводные лодки проекта 658 имели заостренные обводы носовой оконечности для улучшения мореходных качеств в надводном положении и уменьшения заливаемости палубы надстройки, чему придавалось важное значение, т.к. предполагалось, что старт баллистических ракет будет производиться только в надводном положении. Прочный корпус делился прочными поперечными переборками на 10 отсеков.
ПЛАРБ проекта 658 относилась, как и другие отечественные АПЛ, к двухкорпусному типу. Набор наружного корпуса выполнялся по продольной системе, что обеспечивало значительную экономию металла и ряд технологических преимуществ перед применявшейся ранее на отечественных ПЛ поперечной системой набора. Уже в ходе серийной постройки часть лодок получила шумопоглощающее покрытие наружной обшивки, выполненное из специальной резины и затруднявшее слежение за кораблем ГАС противника, работающих в активном режиме (следует заметить, что подобные покрытия были внедрены на советском флоте впервые в мире). Впрочем, покрытие первого поколения оказалось не очень прочным, и к началу 1970-х годов почти все лодки 658-го проекта плавали ободранными.
Ожидавшиеся большие подводные скорости подводной лодки и предположения, что при уже малых углах перекладки рулей может быть превышен допустимый дифферент лодки, привели к установке двух пар кормовых горизонтальных рулей - малых (МКГР) для больших скоростей и больших (БКГР) для скоростей до 14-16 узлов.
Для повышения скрытности ПЛ установлено устройство РКП для пополнения запасов сжатого воздуха на перископной глубине, работающее по тому же принципу, что и устройство РДП на ДЭПЛ. На подводной лодке была установлена мощная система вентиляции и кондиционирования воздуха, включающая в себя две пароэжекторные холодильные машины общей производительностью 570 тысяч килокалорий в час. Съем тепла осуществлялся с помощью магистрали холодной рабочей воды (ок. 5°С). Запасы питьевой и питательной воды пополнялись с помощью испарительной установки.
Корабль имел главную энергетическую установку мощностью 35000 л. с., включающую два водо-водяных реактора ВМ-А по 70 мВт (размещенных последовательно друг за другом в диаметральной плоскости корабля в средней части корпуса) с парогенераторами и два турбозубчатых агрегата 60-Д.
Имелось два электродвигателя “подкрадывания” ПГ-116 по 450 л. с. и два дизель-генератора ДГ-400 с дизелями М-820. Лодка оснащалась электрической системой переменного тока (400 Гц, 380 В).
Корабль получил всеширотный навигационный комплекс “Сигма” с астрокорректором. Гидроакустическое вооружение включало гидроакустическую станцию “Арктика” (“Арктика-М”) - первую отечественную ГАС с совмещенной рефлекторной антенной, обеспечивающей работу в режиме шумопеленгования и измерения дистанции. ГАС, разработанная под руководством главного конструктора Е.И.Аладышкина, имела дальность в режиме эхопеленгования 8 км и шумопеленгования 1-18 км.
Торпедное вооружение ПЛАРБ состояло из четырех носовых 533-мм торпедных аппаратов (боекомплект — 16 торпед СЭТ-65, 53-65К и 53-61) и двух 400-мм кормовых малогабаритных ТА (6 торпед). 400-мм аппараты, предназначенные для стрельбы противолодочными торпедами, служащими для самообороны, обеспечивали стрельбу на глубинах до 250 м, а 533мм могли использоваться на 100-метровой глубине. Однако лодки проекта 658 обладали значительной шумностью, малым торпедным боезапасом и несовершенными гидроакустическими средствами, что не позволило им стать эффективными носителями торпед. Для отрыва от противника лодка могла использовать приборы гидроакустического противодействия МГ-14, выстреливаемые из торпедных аппаратов. Основное вооружение проекта 658 составлял ракетный комплекс Д-2 с тремя баллистическими ракетами Р-13 (4К50, западное обозначение SS-N-4) с надводным стартом - первыми в мире специализированными БР, предназначенными для вооружения подводных лодок. ТТЗ на разработку комплекса было утверждено 11 января 1956 г. Первоначально работы велись НИИ-88 под руководством С.П.Королева, в дальнейшем тема была передана в СКБ-385, возглавляемое В.П.Макеевым. БР Р-13 обладала дальностью полета 600 км и представляла собой одноступенчатую ракету, оснащенную двухрежимным ЖРД, а также отделяемой в полете моноблочной головной частью с СБЧ (тротиловым эквивалентом 1,5 Мт). Двигатель имел пять камер, четыре из которых являлись маршевыми рулевыми и управлялись бортовой инерциальнои системой управления. В конце активного участка полета ракеты ее головная часть отделялась при помощи порохового толкателя.
На корабле Р-13 хранилась в вертикальной шахте, оснащенной рычажно-пружинным амортизационным устройством (обеспечивавшим защиту от перегрузок). Старт производился в надводном положении при волнении моря до 5 баллов с амплитудой бортовой качки 12°, без ограничения скорости хода. Предстартовая подготовка начиналась, когда корабль еще находился в подводном положении, и продолжалась около двух часов. После того, как лодка всплывала, открывалась крышка шахты, и ракета на пусковом столе при помощи лебедки поднималась по направляющим (по которым скользил стол) к ее верхнему срезу. Старт ракеты и ее ориентация на цель осуществлялись при помощи бортовых систем, корабельных счетно-решающих приборов и навигационного комплекса, а также поворотом пускового стола. После старта стол опускался, и крышка шахты закрывалась. Процесс пуска одной ракеты занимал 13-14 минут. Следующая ракета могла быть запущена примерно через пять минут после старта предшествующей ракеты, что делало корабль, находящийся в непосредственной близости от берегов противника (что было обусловлено малой дальностью полета БР), отличной целью для противолодочных самолетов США.
Проектирование и строительство атомной подводной лодки проекта 658 (головная - заводской № 901), вооруженной такими тремя ракетами, велось СКБ-143, ЦКБ-16 и ЦКБ-18 и одним заводом-строителем — Северным машиностроительным предприятием.
Для ЦКБ-18, разрабатывавшего проект первой атомной подводной лодки, вооруженной баллистическими ракетами, срок создания головного корпуса оказался поистине рекордным - технический проект начали в августе 1956 г., а в 1960 г. первая подводная лодка этого проекта вступила в строй Воснно-Морского Флота СССР.
Создание первых атомных подводных ракетоносцев, в сочетании с введением в строй дизель-электрических ракетных ПЛ позволило в короткий срок заложить основы подводной составляющей стратегической ядерной триады страны, создать, хотя и не полноценный, но все же противовес американским ПЛАРБ, а также вынудить потенциального противника начать реализацию дорогостоящей комплексной программы совершенствования своих противолодочных сил.
Вместе с кораблями участниками «холодной войны» на море стали их экипажи, люди, посвятившие себя служению флоту. Они стали первыми, кто завоевывал атомный морской авторитет стране, зачастую ценой своего здоровья, а порой и своей жизни.
Судьба у кораблей, как и людей, различна. Перефразируя Л.Н. Толстого, скажем, что все счастливые подводные лодки счастливы одинаково, каждая несчастливая подводная лодка несчастна по-своему. Таким несчастливым кораблем был первый отечественный атомный подводный ракетоносец «К-19».
А все началось с эпизода при спуске корабля со стапелей – не разбилась о форштевень традиционная бутылка шампанского. Разбивал её командир БЧ-5 Володар Панов, а не женщина, как того требует традиция этого ритуала.
Потом корпус субмарины не отделился от спусковых тележек, не всплыл. И пошло – поехало…
В 1959 году К-19 проходила швартовные испытания. Лодка находилась у заводской стенки. В действии находился левый реактор, работая в ТГ-режиме. Установка правого борта находилась в режиме хранения: уровень в КО был равен 100 %, РБ были отключены от КО. Приборы на пульте ГЭУ установки правого борта находились в отключенном состоянии. В турбинном отсеке специалистами разработчика АЭУ проводилась отладка маневрового устройства на правой турбине. Для его проверки понадобился пар, для чего, не поставив в известность персонал пульта ГЭУ, представители промышленности вручную открыли (вообще-то автоматический) клапан на перемычке главного паропровода, дав пар на маневровое устройство правого борта от установки левого борта. Эти горе специалисты упустили из виду, что пар с левого борта пошел не только на проверяемое ими маневровое устройство, но и на парогенераторы правого борта.
Парогенераторы начали греться, разогревая 1-й контур. Приборы на пульте ГЭУ были отключены, операторы оставались в счастливом неведении. Так как 1-й контур «жесткий», с отключенными РБ, то в нём быстро начало расти давление, пока не разорвало сильфон отсечного клапана на 1-м контуре. Сильфон сработал как предохранительный клапан. Вот тогда с искренним удивлением на пульте ГЭУ узнали, что 1-й контур правого борта переопрессован специалистами промышленности. Чтобы понять, какое давление было создано в 1-м контуре, провели эксперимент на сильфоне. Он лопнул при давлении 500 кгс/см 2 . Значит, таким давлением и был опрессован первый контур. Аварию руководство завода скрыло, первый контур, подлежащий замене после таких нагрузок, остался на лодке. Заменили на отсечном клапане сильфон, который лопнул при опрессовке, контур испытали гидравликой и допустили к дальнейшей эксплуатации. Его замена требовала значительного времени, авария вылезла бы наружу, сроки полетели, промышленность получила бы не премии, а выговоры. Поэтому втюхали флоту изнасилованное железо, тяжёлая радиационная авария на котором была уже неизбежна…
На реакторе левого борта произошло следующее. Вот что рассказывает В.Н. Енин: «После очередного ежедневного проворачивания механизмов командир БЧ-5 капитан 3 ранга Панов доложил: КР (компенсирующую решетку) активной зоны заклинило в нижнем положении. Но датчики положения КР показывали ее нормальное положение, а управленцы действовали согласно технической инструкции. Чуть позже появились заводские специалисты и зафиксировали в журнале, что по вине флотских специалистов допущена авария в активной зоне реактора. Об этом немедленно было доложено в Москву.»
Компенсирующая решетка представляет собой пакет пластин из нержавеющей стали. В пластинах имеется 180 отверстий по числу рабочих каналов, как тогда говорили, или тепловыделяющих сборок (ТВС), как принято говорить сейчас. Сочленение рабочих каналов и компенсирующей решетки выполнено по скользящей посадке. Конструкция решетки не обладает жесткостью. Компенсирующая решетка перемещается в активной зоне при помощи электродвигателя. А электродвигатель не может мгновенно остановиться, тем более под нагрузкой. Вес решетки 360 кг. При перемещении компенсирующей решетки вниз до упора возможен небольшой сдвиг пластин относительно своего первоначального положения, то есть произойдет деформация конструкции решетки, что приведет к «закусыванию» ее на рабочих каналах, которое и произошло на К-19 на левом реакторе.
Чтобы этого не случилось, в системе управления КР существуют нижние концевые выключатели (НКВ). Они обеспечивают безопасную остановку КР на небольшом расстоянии до нижних упоров. Самая большая опасность в работе реактора – это невозможность прекратить цепную ядерную реакцию деления, то есть возникновение неисправносити в системе управления КР, при которой будет невозможно опустить КР ниже пускового положения и перевести реактор в подкритическое состояние. Станция управления КР собрана из различных элементов управления – реле, контакторов, не обладающих большой надежностью. Для такого аварийного случая предусматривается подача питания на электродвигатель для опускания КР помимо станции управления. Происходит это под контролем оператора при аварийной остановке реактора.
Енин: «Мы были уверены в своей правоте, хоть и не могли ничего доказать. Флотская комиссия добросовестно пыталась установить причину аварии. А судостроительной комиссии заранее было ясно, что виноваты управленцы.
На самом деле опрессовка КР произошла еще ночью, во время работы заводских специалистов. Подручными средствами они не смогли поднять КР. Понимая, что проворачивание механизмов будет производиться корабельными специалистами, что ликвидация аварии обойдется не в один миллион рублей, они пошли на умышленный обман, чтобы свалить всю вину на управленцев. Для этого повредив проводку, они отключили датчики положения КР, а на приборах пульта управления выставили нормальное положение КР. Разумеется, записи в журнале пульта управления они не сделали. Но об этом мы узнали, уже будучи в составе флота».
Потом при перегрузке активной зоны реактора выяснилось, что листы КР деформировались и «закусили» все рабочие каналы. Поэтому пришлось менять всю сборку целиком и загружать новую. Ущерб составил 10 млн рублей. Литвинова исключили из партии и списали с лодки. Кузьмина разжаловали на одну звездочку. А всем остальным приказали сдать вновь экзамены на самостоятельное управление. Командира БЧ-5 Панова В.В. перевели на другую лодку. Так сказались неудачные «крестины» корабля.
Экипаж К-19 начал формироваться в декабре 1957 года. Первыми члены экипажа были лейтенанты Михаил Красичков, Михаил Джанзаков, Анатолий Кузьмин, Валентин Назаров и Анатолий Феоктистов.
Позже начал прибывать остальной офицерский состав: Станислав Афанасьев, Владимир Плющ, Виктор Антонов, Владимир Герсов, Александр Ковалев, Виталий Ковальков, Георгий Ерастов, Анатолий Литвинов, Николай Волков, Николай Михайловский, Владимир Жуковский и Александр Васильев. Все эти офицеры имели малый опыт службы в ВМФ (а кое-кто прибыл с курсантской скамьи), но большое желание учиться. С надводных кораблей прибыли назначенные на должность командира дивизиона движения – старший лейтенант Юрий Повстьев, и на должность командира электротехнического дивизиона капитан-лейтенант Владимир Погорелов, не имевшие опыта плавания на лодках, но имевшие опыт обслуживания паротурбинной установки. Командиром дивизиона живучести был назначен Юрий Казаков, ранее служивший на дизельной подводной лодке. В канун Нового 1958 года прибыл командир электромеханической боевой части (БЧ-5) капитан-лейтенант Володар Панов, имевший опыт плавания на дизельных подводных лодках. С Тихоокеанского флота прибыл старший помощник командира Владимир Ваганов, который на Востоке командовал малой подводной лодкой. В марте 1958 года прибыл командир корабля – капитан 3 ранга Николай Затеев, ранее командовавший средней дизельной лодкой на Черноморском флоте, имевший хороший послужной список, досрочно получивший очередное звание.
Видно было, что Главный штаб ВМФ стремится укомплектовать командование корабля и командиров боевых частей из офицеров, имеющих приличный опыт подводного плавания. Вновь назначенный заместитель командира по политической части Зиновьев выпадал из этой обоймы. Назначен он был из частей центрального подчинения. И чувствовалось, что он пришел за званием. Так оно и получилось. Получив очередное звание, он снова ушел служить в части центрального подчинения.
К моменту прибытия командира полностью была укомплектована БЧ-5. В то время специальную подготовку по обслуживанию и использованию главной энергетической установки и пароэнергетической установки проходили командование корабля и личный состав БЧ-5, причем весь офицерский состав обучался по единой программе.
В программе было много нового: ядерная физика, элементы квантовой механики, дозиметрия, система управления и защиты реактора, контрольно измерительные приборы и автоматика, устройство реактора и его систем, турбина и прочее. Однако, действиям в типичной аварийной ситуации потери теплоносителя и перегрева АЗ реактора внимания было уделено катастрофически мало.
Командир 2-го дивизона Погорелов В.: «В Обнинске, при подготовке экипажа преподаватели знакомили офицеров с физической картиной подобной аварии. На заводе, командир БЧ-5 А. Козырев и командир 1-го дивизиона Юрий Повстьев предложили смонтировать аварийную систему проливки реактора. Строители согласились: «Да, действительно, такая система необходима. Но в рабочих чертежах такой системы нет, а самовольно менять рабочие чертежи никто не имеет права».
В море пришлось править эти рабочие чертежи мудреца Доллежаля кровью личного состава ракетоносца. Мы за ценой не постоим. Особенно, если платит кто-то другой.
В своей книге «Атомная энергия» Н.А. Доллежаль написал: «Следует отметить, что эксплуатацию реакторов первого поколения, особенно в первые годы, осуществлял личный состав, который отличался своей самоотверженностью, однако не обладавший (возможно, не по своей вине) тем, что в современных документах называется «культурой эксплуатации».
В ответ Затеев пишет в своих воспоминаниях: «Слово «культура означает «возделывание» Но ведь именно мы, подводники-атомщики первого поколения помогали вам, Николай Антонович, возделывать никем еще не паханое поле – корабельную энергетику. У нас хватило «эксплуатационной культуры» даже на то, чтобы в нечеловеческих условиях найти способ создать ту самую систему аварийного расхолаживания, которую генеральный конструктор Доллежаль забыл предусмотреть, и которую после нашего печального опыта стали ставить на всех последующих реакторах. И за эту вашу недоработку восемь человек из «бескультурного» в эксплуатационном плане экипажа заплатили своими жизнями».
Успешно выполнив программу обучения, экипаж прибыл на завод. Здесь были сформированы остальные боевые части. Командиром штурманской боевой части (БЧ-1) был назначен Валентин Шабанов, ранее служивший помощником командира малой лодки на Балтике.
На должность командира электронавигационной группы назначен Вадим Сергеев.
Командиром ракетной боевой части (БЧ-2) назначен Юрий Мухин, имевший опыт командования ракетной боевой частью на большой дизельной лодке. Надо добавить, что он имел счастливую возможность работать и общаться с академиком Королевым, который руководил установкой и испытанием ракетного комплекса на их дизельной лодке.
Командиром группы БЧ-2 был назначен Глеб Богацкий – эталон здоровья, высокий, краснощекий, богатырского сложения. На должность начальника связи и радиотехнической службы (БЧ-4 и РТС) назначен лейтенант Роберт Лермонтов. Первоначально должности командира минно-торпедной боевой части и начальника дозиметрической службы на лодке не планировались, и эти должности совмещал помощник командира, но потом было принято решение о введении должности начальника дозиметрической службы («Д») и командира минно-торпедной боевой части.
Начальником службы «Д» назначен был лейтенант Улищенко, должность же командира минно-торпедной боевой части была введена много позже. Корабельным врачом был назначен Иван Вадюнин. Был назначен и начальник интендантской службы капитан Иванов. Раньше на дизельных лодках интендантские обязанности поочередно выполняли офицеры всех боевых частей. Бытовала шутка – «На атомном флоте произошли две революции: загнали пар под воду и назначили интенданта».
К моменту прибытия на завод в экипаже был уже новый замполит Рудольф Морошкин. Участник Великой Отечественной войны. В то время он не однократно высаживался в качестве радиста разведгруппы морской пехоты на побережье, занятое противником. Он импонировал всему экипажу тем, что не декларировал прописные истины, плакатные призывы, шаблонную политграмоту. Он понимал, что на корабле люди с высшим и средним техническим образованием, не «нажимал» на боевые листки на уровне церковно приходской школы, как это было принято в то время. На беседах с матросами о стычках с противником, докладывал так, как было, не ретушируя негативные стороны. Но при необходимости он находил нужные слова по обстановке. Был открыт и искренен с командой, и команда платила ему тем же. К сожалению, он быстро ушел с повышением. Но он заслуживал его. На его место прибыл с дизельной лодки Александр Шипов. Сформировался дружный коллектив старшин и матросов. Не все из первого формирования разделили судьбу корабля…
Белые ночи приходят в Ленинград внезапно. Правда, люди замечают, как с каждым днем все позднее начинаются сумерки. Но вот однажды, задержавшись у приятеля или возвращаясь поздно с дачи в воскресенье, они обнаруживают, что ночи, собственно, нет. Мягкая акварельная дымка делает невесомыми глыбы дворцов и башен, силуэт Петропавловки, кажется, парит над Невой, и Летний сад становится старинной литографией.
В такие ночи нетрудно представить себе Пушкина у Лебяжьей канавки, Сталина, идущего на конспиративную квартиру, крейсер «Киров», поднявший стволы в бледное блокадное небо.
Державные ночи Ленинграда. Застывшая музыка. Овеществленная легенда.
Тысячи раз проходил Борис этими улицами и площадями, а только, может быть, сегодня чувствовал свою уже никогда не отключаемую сопричастность с ними. Привычка вдруг трансформировалась в грусть, и, хотя он знал, что придет сюда еще не раз и не два, ощущение того, что он уже перешагнул порог, не проходило.
Борис Корчилов прошел мимо красного кирпичного здания школы, машинально провел рукой по железной ограде — прутья отдавали влагой и холодком — и перед входом в подъезд огляделся.
Ну что же, прощай, улица Моисеенко! Страна, где он знает каждый проходной двор, всех ребят из окрестных домов и переулков, их родителей и знакомых. Это только кажется, что Ленинград большой город. Если ты всю свою, пусть небольшую, жизнь прожил на одной улице, учился в одной школе и вместе с тобой взрослели сотни ребят, с которыми ты ежедневно сталкивался в одном кино, театре, что расположен по соседству, в одном классе, на одних лестницах и площадках, ты невольно оказываешься обладателем сотен знакомств и проверенных временем симпатий и антипатий. Впрочем, антипатии в этом возрасте весьма относительны: из-за драки или недоразумения в десять — двенадцать лет не становятся врагами.
Прощай, улица Моисеенко! Разной виделась ты за эти годы. После тех жутких блокадных зим он как-то быстрее старался взбежать к себе на третий этаж. Не могло забыться, как внизу, под этой самой лестницей с витой чугунной решеткой, лежали заиндевелые свертки, в которых легко угадывались наспех прикрытые трупы. У людей не было сил хоронить близких.
К весне появился грузовик. Трупы погрузили и увезли куда-то на Пескаревку. Лишь после войны ему довелось там побывать. Он провел на мемориале почти весь день, бесцельно блуждая мимо ярко-зеленых квадратов братских могил, где лежали тысячи и тысячи его сверстников.
«Значит, мне повезло, — подумал он. — Могло быть все значительно хуже, уважаемый Борис Александрович. И ничего бы не было: ни этой весны, ни выпускного бала в Дзержинке, ни новеньких лейтенантских погон, осенивших со вчерашнего дня твои плечи». Они казались ему своего рода пропуском в удивительный мир, к которому он шел все долгие годы. А теперь — все. Рубикон перейден, и — да здравствует море!..
Редкие парочки с любопытством разглядывали молоденького лейтенанта с пухлыми губами, словно поджидающего кого-то на набережной.
Сам по себе флотский лейтенант в Ленинграде – не редкость. «Дзержинка», училище Фрунзе выпускали в большое плавание будущих Нахимовых и Макаровых.
Во всяком случае, каждый, кто счастливо бросал украдкой взгляд на горевшие на погонах новенькие звездочки, в душе мечтал стать если уж не Макаровым, то, во всяком случае, командиром стоящего корабля. Большое море, хотя и были не одна и не две практики, для многих еще гремело не столько реальными штормами, сколько заманчивым гулом книжных баталий. Но это не мешало им чувствовать себя опытнейшими морскими волками, и, возможно, в этом и состоит счастье юности: смотреть на мир доверчиво и открыто. Если ты щедро даришь душу, то ожидаешь от людей и мира ответной волны доброжелательства.
Борис не был в этом смысле исключением…
Нелю он узнал издали, и, может быть, от всего этого волшебства, разлитого вокруг, от звучащей в его душе радости, она, знакомая ему до родинки на тонкой шее и каждой ресницы над всегда какими-то изумленными, влажными глазами, – она показалась ему красивой.
Только что, минуту назад, возникший в его голове и строго продуманный план серьезного разговора, кажется, опять полетит к черту. «Тряпка, – обругал себя Борис. – Вот так всегда. Таешь от одного ее приближения… Тряпка и ничтожный бесхарактерный человек… А еще, называется, моряк…»
Она перелетела горбатый мостик над Лизиной канавкой и привычно, словно отдавая дань необходимому, но не очень нужному, по ее мнению, ритуалу встречи, коснулась губами его щеки.
– Здравствуй!.. Давно меня ждешь?
– Не очень… – Он пытался взвинтить, обозлить себя. – Всего каких-то несчастных сорок минут. Ты, как всегда, – точна.
– Ну не сердись, пожалуйста!.. Пока одевалась, пока причесывалась…
– Все понятно…
– Борька, мы же договорились не дуться друг на друга по мелочам. Ты нарушаешь конвенцию… Куда пойдем?
– На набережную Шмидта. Если, конечно, не возражаешь…
Они долго молчали. Пока перешли Дворцовый мост и оказались около университета. Набережные казались пустынными. Днем люди спешат, мельтешат перед глазами. Сейчас редкие парочки были заняты сами собой, и тишина, необыкновенная тишина властвовала в городе. Был слышен даже плеск весел на лодке, медленно двигавшейся у противоположного берега.
– Значит, скоро расстанемся, – нарушила молчание Неля. – Грустно это, Борис. Мечтали быть вместе. А теперь? Мне же еще два года учиться…
Она говорила таким тоном, как будто прощалась.
– Разве два года так много? Люди ждут и дольше. – Он задумался. – Если, конечно, хотят дождаться.
– На что ты намекаешь?
– Ни на что. Тревожно, Нелька, мне как-то, – признался Борис – С неспокойной душой уезжаю.
– Ревнуешь? – рассмеялась Неля. – Это хорошо. Значить, любишь. А насчет тех, кто дожидается, а кто нет - это бабушка еще надвое сказала. Вот приедешь ты на Север, встретишь какую-нибудь полярную амазонку и меня – из памяти вон.
– Ерунда… Разве я от тебя раньше не уезжал?
– Уезжал. На практику. Так там, если и захочешь найти девушку, начальство не позволит. А теперь ты самостоятельный человек. Офицер. Тебе теперь все можно…
Борис насупился. Нет. Так опять серьезного разговора не получится. А сказать все, что он думает, надо.
– Я хочу с тобой поговорить серьезно. И прошу, чтобы ты меня правильно поняла. Без обиды. Все это очень сложно, но попытаюсь объяснить… Видишь ли, у людей разные характеры. И естественно, разные чувства. Вроде бы я не имею права читать тебе нотации. Тем более спрашивать каких-либо отчетов. Ты мне не жена. Хотя, по моим понятиям, и замужняя женщина вправе строить свою жизнь так, как считает правильным.
– Не собираешься ли ты меня учить, как жить?
– Не собираюсь…
– Какое же ты имеешь право говорить мне все это?
– Только одно: я отношусь к тебе серьезно. А в серьезных делах не должно быть фальши. Так что все, что я собираюсь тебе сказать, в равной степени относится и ко мне. Вернее, к тому, как я понимаю все это…
– Скажи, пожалуйста! Корчилов стал философом. Что-то раньше я в тебе этого не замечала.
– Не ерничай. Можно хоть раз в жизни без идиотских смешков?
– Ого! Уже и идиотских. А не кажется ли тебе, что ты не очень-то выбираешь выражения?
– Послушай, я не хочу ссоры. Но мне нужно для самого себя и для тебя выяснить очень важные вещи.
– Что ж, давай. Это даже любопытно…
– Понимаешь, у нас не было откровенного разговора до конца. А он нужен. Мы с тобой знаем друг друга уже не один год. Но юношеская дружба и любовь – это все же разные вещи.
– Очень интересно. К чему ты клонишь?
– К одному. Я предлагаю тебе стать моей женой. Я люблю тебя.
– Странное объяснение в любви. С такими предисловиями!
– Я не был бы честен по отношению к тебе, да и к самому себе, если бы не высказал, как ты называешь, в этом «странном объяснении» все до конца. То, что я тебя люблю, сознайся, для тебя не было тайной. О таком догадываются.
– Ну, предположим…
– Не подумай, что я ревную, когда ты даешь надежду некоторым и другим ребятам во что-то верить…
– Почему тебе должно не нравиться, если я многим нравлюсь. Наоборот, этим можно гордиться.
– Не знаю. А ты не задумывалась, что в таком случае ты этого «кого-то» просто обманываешь? Когда человек серьезно любит, честно ли, – может быть, я прибегаю слишком к крепкому слову – плевать на это чувство. Не честнее ли прямо сказать ему о своем истинном отношении.
Неля поежилась.
– Странная у тебя философия, пустяки возводить в принцип. Да еще рассматривать с глобальных позиций.
– Не знаю, что лучше. По мне, философия честности всегда хороша. А если ее придерживаешься – требуешь честности и от других. По-моему, любовь – не разменная монета. Дело здесь не в подозрениях. Женщина может нравиться многим, но создать вокруг себя такую атмосферу, что любому станут ясны ее истинные отношения и к мужу, и к окружающим, и к тем, наконец, кому она нравится. И кроме самой женщины, этой атмосферы – сколько муж ни ревнует – никто не создаст. Короче, мне бы хотелось, я мечтал о таком, чтобы наша любовь не жила в атмосфере подозрительности. Ни с моей, ни с твоей, ни с чьей стороны.
– Значит, ревнуешь!
– Так ты ничего и не поняла. Или не хочешь понять. При чем же здесь ревность? Я просто поделился с тобой, как я представляю себе взаимоотношения людей, которые действительно любят друг друга.
– В той идиллической картинке, которую ты нарисовал, есть один существенный изъян…
– Какой?
– Так никогда не бывает в жизни.
– Не знаю. По-моему, бывает. Я знаю такие семьи. И их немало.
– Может быть, мне не повезло, но я таких семей что-то не встречала.
– Да какое нам, в конце концов, дело до каких-то семей! Речь идет о тебе и обо мне.
– Не знаю, Боря… Ничего не знаю. Боюсь, что ты хочешь чего-то неосуществимого…
Борис побледнел.
– Ну что же, тогда нам лучше по-человечески распрощаться. Я от своей, как ты ее назвала, философии отступать не собираюсь.
– Значит, не любишь.
– Это неправда. Потому, что люблю, и не отступаю. Иным я быть не могу. А мучиться, сомневаться… зачем это? Жизнь и так сложна. Тем более что я моряк. Мне и без того придется и тосковать в разлуке, и ждать… Если к этому добавить еще, что ты не будешь уверен в любимой, в самом себе, жизнь станет адом…
– Все-то у тебя расписано по полочкам. Скучный ты сегодня, Борис! Лучше поцелуй меня.
Он видел ее глаза, как два подернутых дымкой черных омута, чуть влажные губы и широкий разлет бровей, и вся только что стройно, как казалось ему, построенная философия летела к черту, не подчиняясь доводам разума и отходя на неосязаемо-далекий план, когда главным становились вот эти глаза и губы и это взбалмошное существо, без которого ему трудно было представить и самого себя и свою жизнь не только через год-два – через часы и минуты.
«Нет, – пронеслось в мозгу, – все-таки она любит меня. Иначе – зачем эти слова, и это волшебство над городом, и это звонкое ощущение счастливых перемен. А слова? Слова – пустота, дым в степи, который через секунду унесет ветер».
– Не провожай. – Она прижалась к нему. – Не провожай! Мне сейчас очень хорошо. И не говори больше ничего. Не надо… Мне нужно побыть одной.
– Но куда же ты? Сейчас же ночь.
– Шесть утра, милый. – Она взглянула на часы. – Транспорт уже пошел… Не грусти! – Неля нежно поцеловала его в губы и еще раз повторила: – Не грусти. Все будет хорошо. Все, все… Прощай!..
Она остановила летящее по пустынной ленте асфальта такси, и Борис, не успев опомниться, остался на набережной один.
Ему было хорошо и тревожно…
Экипаж ракетоносца, на который попал Борис, принимал активное участие в отладке и настройке устройств и механизмов, учился у заводчан и учил заводчан.
Это был общий принцип на флоте при приеме корабля. Экипаж воспринимает все новое для себя у строителей и щедро делится со строителями своим опытом.
Командир корабля и командир ракетной части Юрий Мухин на полигоне, досконально изучив ракетный комплекс, участвовали в пусках ракет.
Начались ходовые испытания. Последний экзаменатор качества строительства – море. Все шло нормально. На каждом выходе в море фиксировались не большие неполадки, устранялись у заводской стенки и снова в море.
Испытания закончены, сняты все ходовые параметры, проверено оружие и вооружение. Наступал последний этап программы строительства – ревизия турбин, окончательная проверка забортных клапанов, захлопок, заслонок и устранение массы недоделок, которые были терпимы при испытаниях, но обязательны к устранению перед вступлением лодки в состав флота. Это был канун нового 1961 года.
Здесь столкнулись интересы флота и промышленности. Флот был заинтересован, чтобы в его состав вступил полностью проверенный боевой корабль. По объему работ было ясно, что в текущем году не уложиться. Сдаточная заводская команда и рабочие тоже были за это. Поучаствовав в выходах в море на испытание лодки, они стали патриотами корабля. И, по большому счету, им было чем гордиться. Несколько другое отношение складывалось на более высоком уровне. Существовала в то время система парадных рапортов. Политбойцам выгодно было отрапортовать в ЦК КПСС и правительство, что задание выполнено и именно в 1960 году в состав флота вступил первый советский подводный ракетоносец. За этим должен был следовать щедрый дождь орденов и других поощрений, не в адрес флотских специалистов, разумеется. Хотя работ-то было, от силы, на месяц.
В кабинете директора завода, в присутствии командиров боевых частей (а все они входили в состав приемных комиссий по своим направлениям), командир лодки твердо заявил, что с таким перечнем невыполненных работ офицеры корабля и он лично акт о приеме корабля подписывать не будут. Директор разразился тирадой. Командир твердо стоял на своих позициях, тогда директор по правительственному телефону связался с главкомом ВМФ, долго убеждал его. Была даже такая фраза: «Я вынужден доложить в ЦК партии, что флот срывает задачи, поставленные партией и правительством».
В конечном счете, кончилось все это совместным решением на высшем уровне, что лодка идет к месту своего базирования и туда же направляется бригада рабочих для завершения работ.
Лодка вышла в море курсом к месту базирования. Но совместным решением пробоину не заделаешь. Был приличный морозец, но вахтенные офицеры и сигнальщики особенно не расстраивались.
Переход-то будет в подводном положении. Погрузились. Примерно через полчаса после погружения из дизельного отсека поступил доклад старшины команды мотористов Игоря Орлова о том, что в отсек интенсивно поступает забортная вода. Немедленно всплыли в надводное положение.
Мотористы действовали четко, загерметизировали отсек, дали воздух высокого давления, противодействуя поступлению забортной воды, но несколько тонн все-таки приняли. Под давлением забортной воды нарушилась герметичность захлопки шахты подачи воздуха к дизелю, и забортная вода хлынула в отсек.
Прибыли в базу. Начались напряженные флотские будни.
Город Заозерск расположился на берегу губы Западная Лица (Злица) в Мотовском заливе Баренцева моря. Этот залив был впервые описан и нанесен на карту в 1823 году лейтенантом Н.И. Завалишиным, участником исследовательской экспедиции 1821-1824 г.г. на бригантине "Новая Земля" под командованием капитан-лейтенанта Ф.П. Литке.
Места эти были известны русским промысловикам-поморам уже в XV веке. Они охотились здесь на нерп, которые устраивали свои лежбища на берегах Мотовского залива, не опасаясь соседства людей: на протяжении столетий места эти были необитаемые.
Первые капитальные постройки начали появляться на побережье губы Западная Лица в 1939 году. По одному из соглашений, подписанному во время советско-германского договора о ненападении, наша страна обязалась предоставить немцам на Крайнем Севере порт или место для военно-морской базы, куда могли бы заходить крейсера, курсирующие на торговом пути союзников в Атлантике.
Для создания базы немецким военно-морским ведомством Редера была выбрана губа Западная Лица и вскоре там закипела работа: строились склады снабжения, ремонтные мастерские, причалы. Секретный порт получил название "Пункт "Норд". Но его строительство довольно быстро прекратилось: весной 40-го года, когда немцы высадились в Норвегии и получили удобные для своих баз фьорды, база "Норд" на Мурмане утратила свое значение.
Советским военно-морским ведомством стратегически выгодное положение Мотовского залива было оценено в конце 50-х годов, когда возникла необходимость создания на Северном флоте базы для зарождающегося атомного подводного флота Советского Союза.
30 апреля 1957 года на пустынный берег бухты, опоясанной со всех сторон крутыми мрачными скалами, по заданию командования - найти подходящее место для будущего поселка - высадился небольшой изыскательский отряд. Руководил экспедицией главный инженер - А.М. Александрович.
Обустроившись за пару дней на старой барже, изыскатели приступили к изучению окрестностей и проведению топографической съемки местности.
В результате инженерно-геологических изысканий в нескольких километрах от залива была найдена ровная площадка, сложенная песчанно-валунными грунтами - отложениями водных потоков тающих ледников, которые обеспечивали надежность проектируемых жилых и административных зданий.
На небольшом удалении от этой площадки был выбран участок водозабора на реке Западная Лица.
Из воспоминаний участников этой экспедиции, во время изыскательских работ их не покидало ощущение, что они вернулись в суровые военные годы. Вся местность была усеяна обломками военной техники, осколками снарядов, заржавевшим оружием. Не редко встречались землянки, построенные из камня пулеметные дзоты. Это не удивительно. Ведь именно здесь, вдоль реки Западная Лица, проходил главный участок фронта в июне 1941 года. Здесь нашим войскам удалось остановить наступление горно-стрелкового корпуса "Норвегия" и сорвать план молниеносного прорыва обороны Мурманска.
Сотни врагов нашли свой бесславный конец на берегах этой северной реки, но и наших солдат полегло немало.
Их ратный подвиг воодушевлял изыскателей, помогал преодолеть все тяготы их трудовых будней.
К концу 1957 года изыскательские работы были закончены, а в 1958 году был разработан и утвержден первый генеральный план застройки поселка.
В этом же году была спущена на воду первая в истории нашего флота атомная подводная лодка "К-3". А уже в октябре 1959 года - отдельная бригада подводных лодок была передислоцирована из Северодвинска в губу Западная Лица.
В это же время в поселке, где должны были обосноваться моряки-подводники, было построено несколько десятков бараков и деревянных сборно-щелевых домиков. Жилища эти были не очень пригодны для Севера. Зимой температура в них едва достигала 5 - 6 градусов. Отапливались они по северному варианту: с вечера в печку складывали камни, которые затем поливали бензином и поджигали. Жар от раскаленных камней несколько часов обогревал помещение, но уже к утру вода, стоявшая в ведрах, покрывалась корочкой льда.
Несмотря на тяжелые социально-бытовые условия, люди не унывали: энтузиазма в те годы нашему народу было не занимать. Подводники осваивали атомные субмарины, а строители строили для них дома.
К 1 сентября 1960 года было возведено три многоэтажных жилых дома. В город стали съезжаться жены моряков. В совсем еще недавно пустой тундре зазвенели детские голоса.
В нормативные сроки К-19 должна была войти в первую линию. Экипаж должен был отработать все курсовые задачи, выполнить все стрельбы в различных тактических условиях и достигнуть такой степени готовности, чтобы в любой момент выполнить любую боевую задачу, свойственную кораблю такого класса.
Пока отрабатывали организацию службы – задачу номер один, заводская бригада, под наблюдением экипажа устраняла недоделки промышленности. По правде сказать – весь корабль был одной сплошной недоделкой…
Поначалу эксплуатация АПЛ и установок ВМ- А проходила очень сложно — АПЛ часто возвращались на базу с вышедшим из строя отдельным оборудованием (парогенераторами, насосами, холодильниками, арматурой, электрооборудованием, приборами теплоконтроля и т. п.); личному составу недоставало опыта своими силами оперативно локализовать или устранять эти неисправности и отказы, имелись претензии к эксплуатационной документации. Вожделенные АПЛ не выполняли боевые задачи, а занимались крайне рискованными ремонтными работами АЭУ в море, в совершенно диких условиях.
Командование Северного флота начало высказывать мнение, что ядерная энергетика на подводных лодках не приживется, что она очень сложная и вообще нужна ли? Нарастающий хаос в промышленности хрущёвского СССР давал страшные плоды. Первые атомные корабли отличало крайне низкое качество исполнения АЭУ и явно непродуманная конструкция защиты. Официальные доклады на этот счет стали поступать в Москву к руководству ВМФ, в правительство, в ЦК КПСС.
Для квалифицированной и авторитетной оценки качества и уровня надежности созданных АПЛ и ЯЭУ была организована специальная Комиссия во главе с начальником Управления кораблестроения ВМФ (вице- адмирал Г. Ф. Козьмин), включающая главных конструкторов АПЛ, ЯЭУ, важнейших комплектующих комплексов и руководителей практически всех заказывающих и эксплуатирующих управлений ВМФ.
Комиссии была выделена новая АПЛ (пр. 658 зав. № 902 второй корпус серии, головной в которой была К-19), на ней чины ВПК и представители военного кораблестроения должны были совершить двухнедельный поход и дать свое заключение и оценку АПЛ в целом и всей использованной на АПЛ новой технике.
Испытательно-контрольный поход в район о. Гренландия и обратно был совершен с 7 по 19 марта 1961 г. Совершенно новый корабль оказался поделкой бракоделов из ВПК и показал себя во всей своей неприглядной красе. Во второй половине похода на лодке пришлось последовательно вывести из действия обе ППУ (из-за течей холодильников главных циркуляционных насосов первого контура) и АПЛ позорно возвращалась на базу в течение последних нескольких часов в надводном положении «под дизелями». Несмотря на это, Комиссия по возвращении из похода оформила и единогласно подписала акт с выводами, что АПЛ в целом и ЯЭУ спроектированы правильно, надежность их может быть доведена до требуемого уровня, и что осуществляемая программа серийного строительства АПЛ должна быть продолжена. Случившиеся отказы холодильников Комиссия квалифицировала как недостаток конструкции холодильника и их некачественное изготовление (что впоследствии подтвердилось).
Данный акт и выводы указанной авторитетной Комиссии сыграли исключительную роль для дальнейшего развития военно-морского атомного флота России. Никогда и никем больше не ставилась под сомнение перспективность ядерной энергетики для подводных лодок и надводных кораблей ВМФ.
Задача номер один – это отработка всеми членами экипажа своих действий по всем корабельным расписаниям. А их очень много – это действия по приготовлению корабля к бою и походу, по борьбе с пожаром и поступлением забортной воды, по боевому использованию оружия и т. д. И если кто-то считает, что кок на лодке только готовит борщ по-флотски, то глубоко ошибается. У кока, как и у каждого подводника, есть дополнительные обязанности по всем корабельным расписаниям. Только у замполита по всем корабельным расписаниям одна обязанность – поддерживать боевой дух и, по возможности, не мешать занятым делом людям. Ну а воспитанием занимаются командиры всех степеней.
Корабль успешно сдал все задачи, выполнил с положительными оценками все стрельбы и вошел в первую линию. При отработке задач боевой подготовки была интересная встреча в море с первой атомной подводной лодкой США «Наутилусом».
Командир БЧ-4 К-19 Р.Лермонтов: «В памяти живы тяжелые воспоминания от апрельского (1961 г.) похода в район острова Новая Земля.
Берег и остров Кувшин остались за кормой и скрылись за горизонтом, АПЛ, управляемая и обслуживаемая одной сменой, уже несколько часов шла под водой, когда гидроакустик доложил в ЦП (центральный пост, 3 й отсек), что обнаружил, вернее, услышал характерный звук гидроимпульса.
Неизвестный корабль одиночной посылкой, чтобы не обнаружить себя, определил дистанцию и курсовой угол на нашу АПЛ, он получил данные для 100% й успешной торпедной атаки. ЧП!
Даже сейчас, спустя много лет, неприятно вспоминать – наша АПЛ уничтожена – «условно». На поиск были включены все акустические станции, но акустики ничего не обнаружили: корабль – носитель гидролокатора шумами себя не проявил.
Менялись сутки, смены вахт, акустики, АПЛ шла в глубинах Баренцева моря, изменяла курс, скорость хода, глубину погружения, всплывала под перископ для сеансов связи, а одиночные посылки появлялись вновь. Немедленно шел доклад в ЦП, но мы – уничтожены в очередной раз, благо – условно. ЧП!
От безуспешных поисков акустики и, особенно, старшина команды Валентин Саенко нервничали, их и меня уже подначивали друзья, что « слухачи» слышат что то не то и дурят всем головы; они с тревогой обращались ко мне, я – к командованию АПЛ, но ясности не прибавилось; мне же не было известно об игре «кошки с мышкой».
Для выявления «бесшумного», (а он должен шуметь, так как имеет ход), носителя гидролокатора, чтобы избавиться от роли «мышки», (а «К 19» стала «мышкой»), нужен был нестандартный маневр «К 19», но об этом станет известно позже.
Сутки 12 го апреля 1961 г. для меня начались с вахты – в 00 час заступил вахтенным офицером АПЛ, в 04 час. вахту сдал, выпил чаю и в 04 час.20 мин. был уже на верхней койке в маленькой каюте 4 го отсека с 2 х ярусными койками, верхняя – моя, соседа нет, он принял у меня вахту. Рука потянулась к выключателю освещения, но… вытянутые ноги начали опускаться, у лодки явно появился дифферент на нос, который увеличивался, мелькнула мысль: «Авария! Надо прыгать, одеваться и бежать в ЦП!». Но матрас вместе со мною поехал в нос лодки, ноги уперлись в переборку, посыпались, «поехали» и покатились какие то предметы, «поехал» сейф, стоящий в изголовье, я остался на койке, говоря себе: «Не торопись, сейф – опасен! Будешь с ногами, если всплывем!».
Рост дифферента прекратился, он стал быстро уменьшаться, дошел до нуля, но появился дифферент на корму, который рос, все упавшие предметы и сейф покатились и «поехали» обратно. Рост дифферента прекратился, он стал быстро падать, лодка выровнялась, появилась бортовая качка, а это значит – лодка всплыла!
Я был пассивным участником этой ситуации, «разборки полетов» не было, но со слов членов экипажа известно, что на глубине 50 м при скорости 15 узлов (28 км/час) вышел из строя привод кормовых горизонтальных рулей, их заклинило в крайнее положение «на погружение». У лодки мгновенно появился нарастающий дифферент на нос, она стала «пикировать» в глубину. ЧП!
Возникла и с каждой секундой нарастала опасность столкновения с дном моря (глубина моря в этом районе 300 м, но на дне может быть местная возвышенность или впадина; предельная глубина погружения «К 19» – 300 м, далее возможно разрушение прочного корпуса), нарушения герметичности прочного корпуса при ударе и попадания воды под давлением порядка 30 атм. вовнутрь, а это – гибель корабля!
Для остановки аварийного движения ко дну, для придания лодке положительной плавучести были продуты воздухом высокого давления (ВВД) балластные цистерны носовой, а затем и средней (центральной) групп. Но лодка, имеющая большую скорость и инерцию движения, продолжала идти в глубину. Только «реверс» (работа на полный обратный ход) турбин остановил лодку, и только тогда подъемная сила продутого балласта потащила ее наверх, но корма – тяжелая: ее балластные цистерны не продуты, и дифферент с носа перешел на корму и рос. Продули и кормовые балластные цистерны, чем остановили рост дифферента. С дифферентом на корму лодка выскочила на поверхность, всплыла аварийно, израсходовав весь запас ВВД. Команда, сформированная для осмотра приводов рулей, в закоулках носовой надстройки обнаружила ил (жидкий грунт), в который «К 19» успела зарыться носом на предельной глубине, до столкновения с твердым скалистым дном оставались секунды!
Несмотря на ЧП, корабельные жизнь и труд продолжались: работали компрессоры на зарядку баллонов ВВД, радисты передали радиограмму и без задержки приняли квитанцию, лодка в крейсерском положении минимальным ходом шла против волны, что исключало бортовую качку.
После 10 час.30 мин. мне, соблюдая секретность, доложил старшина команды радистов Николай Корнюшктн, что радисты подслушали (им запрещено отвлекаться на прием вне рабочей сети) передачу Центрального радио страны – Правительственное сообщение о полете 1 го космонавта СССР. Центральное радио было подано на корабельную трансляционную сеть, и весь экипаж услышал о полете Юрия Гагарина.
То – ли поздний завтрак, то – ли ранний обед в офицерской кают компании 2 го отсека проходил под аккомпанемент судовой трансляции, которая была подключена на отсек для информации командира о происходящем на корабле.
Офицерам, сидящим за столом, были хорошо слышны знакомые команды и доклады о пуске и остановке механизмов. Обыденность нарушил доклад вахтенного акустика Валентина Саенко:
– Мостик! Справа 153 градуса шум винта!
– Акустик! Классифицировать цель! (т.е. по шуму определить тип корабля) – команда вахтенного офицера с ходового мостика АПЛ.
– Мостик! На курсовом справа 153 градуса – шум винта пропал!
Обед продолжается, на лицах любителей подначки появились улыбки, адресованные мне: «слухачи» опять слышат что то не то, но через некоторое время вновь доклад акустика:
– Мостик! Справа 55 градусов – шум винта!
– Акустик! Классифицировать цель!
– Мостик! Предполагаю шум винта подводной лодки!
– Акустик! Докладывать об изменении курсового угла!
– Мостик! На курсовом справа 57 градусов шум винта пропал!
В кают компании обстановка – прежняя.
Очередной доклад акустика – как бомба!
– Мостик! Справа 20 градусов – шум винта подводной лодки! Лодка увеличивает ход! Слышу шум турбины!
Командир «К 19» Николай Затеев сорвался с места и побежал на мостик, так как в зоне хорошей акустической слышимости, рядом неизвестная ПЛ выполняет маневр, турбины установлены на АПЛ СССР и США, их – единицы и можно сосчитать на пальцах одной руки.
На мостике вахтенный офицер и сигнальщик в указанном направлении сквозь пелену тумана, среди волн увидели перископ ПЛ, определили курсовой угол на него.
– Центральный! Справа 17 градусов – перископ ПЛ! – вахтенный офицер.
– Мостик! Справа 17 градусов нарастает шум ПЛ! Лодка сближается! – акустик.
– Центральный! Справа 17 градусов вижу перископ и рубку неизвестной ПЛ! Лодка идет пересекающим курсом! – вахтенный офицер.
Рулевой горизонтальщик неизвестной ПЛ, вероятно, не удержал ее на перископной глубине, и она всплыла на поверхность, показав свою рубку, но могло быть и иное: всплытие предусмотрено ее командиром для тарана.
В кают компании все замерли: две ПЛ, обе в надводном положении сближаются пересекающимися курсами при неизменном курсовом угле 17 градусов, столкновение – неизбежно! ЧП!
В носовых торпедных аппаратах «К 19» – боевые торпеды, при ударе носом по неизвестной ПЛ возможна их детонация! Не лучше – ситуация и при таране «К 19» неизвестной ПЛ!
С мостика раздалась команда – крик:
– Центральный!!! Полный назад!!! Турбинам – реверс!!!
ЦП моментально продублировал команду «Реверс» турбинными телеграфами и голосом по судовой трансляции турбинистам 7 го отсека. Лодки благополучно разминулись: «К 19», отработав задний ход, уступила курс – дорогу неизвестной ПЛ, а неизвестная ПЛ прошла перед носом «К 19», выполняя то ли неудавшийся таран, то ли неудачный маневр, ведущий к столкновению, и ушла под воду.
Акустик продолжал следить за шумом неизвестной ПЛ, который то возникал, то пропадал на различных курсовых углах слева, неизвестная ПЛ удалялась «змейкой». Наконец, шум пропал.
По признакам: одному винту, одной турбине, 6 ти или 8 мигранной трубе перископа и профилю рубки, увиденным с нашего мостика, а главное – скорости, неизвестную ПЛ можно было отнести к торпедной атомной подводной лодке США (АПЛ США). Ее командир «толчком», работая винтом, разгонял свою лодку, а затем, отключив винт, двигаясь по инерции, совершенно бесшумно сблизился с «К 19» и аналогично удалился, только так можно объяснить возникновение и пропадание шума винта его АПЛ.
Вероятно, неизвестным носителем гидролокатора являлась та же АПЛ США: она дежурила у выхода из губы Западная Лица, пристроилась к нам, скрываясь в нашем кильватерном хвосте, периодически одиночной посылкой гидролокатора уточняла местонахождение «К 19». Только АПЛ США была посильна многосуточная гонка преследования АПЛ «К 19», идущей со скоростью 10–15 узлов и выше.
АПЛ США, как сытая «кошка», играла с ничего не подозревающей «мышкой», кралась, повторяя путь «мышки», готовая к решающему броску. Лишь нестандартным маневром АПЛ «К 19» могла поменяться ролями и стать «кошкой». АПЛ США переиграла нас, нанесла нам моральную оплеуху.
Меня, как начальника РТС утешало лишь одно – гидроакустики оказались на высоте: неоднократно обнаруживали работу гидролокатора, по шумам винта и турбины опознали АПЛ США, определили ее сближение.
Пойти вдогонку и продолжить «игру» «К 19» не могла: работали компрессоры на зарядку баллонов ВВД, а без ВВД лодке не всплыть.»
Жизнь и служба в Западной Лице, вновь созданной базе первых АПЛ СФ, – не «люкс». Здесь – лишь сопки, покрытые скудной растительностью или снегом. Жизнь экипажа ограничена «пятачком»: плавбаза «М. Гаджиев» – пирс – «К 19». Жилой поселок – три дома «хрущевки» с магазином «колониальных» товаров, в котором – сухой закон. Гражданское население – жены и малые дети офицеров, получивших квартиры в Западной Лице. Большой дефицит в прекрасной половине, а моряки и офицеры – молоды, единственное развлечение для них – кино, понравившийся фильм засматривают до дыр в экране. У офицеров по ночам – преферанс с «шилом» (спиртом). Нет и простейшей танцплощадки, да и не с кем танцевать. Моряки не ходят в увольнение, многие из них и офицеров с завистью провожают рейсовое суденышко «Санта Мария», уходящее в Североморск со счастливцами в иной мир, где вокзал, аэропорт, ресторан с прелестницами и прочие радости жизни.
Вся романтика, о которой Борис столько был наслышан и которую весьма смутно представлял по чужим рассказам, вся эта книжная романтика полетела к черту. Голова ныла от многочасового напряжения. В ушах звоном отдавались тугие маленькие молоточки. Веки отяжелели, хотя спать не хотелось.
Может быть, так только вначале. Потом полегчает. Спросить кого-нибудь об этом? Нет, пожалуй, нельзя. Еще подумают, что раскис вконец — тоже мне подводник. Нужно проверить самому. Другие же привыкают. Чем он хуже?
За ужином он лениво поковырял вилкой в лангете, залпом выпил кофе и сок. Ни читать, ни смотреть кино не хотелось.
Растянувшись на койке, он пытался вспомнить что-нибудь приятное. Но ничего не получалось: молоточки монотонно били по черепу и непривычная обстановка мешала сосредоточиться.
Мысли невольно возвращали его туда — в реакторный отсек. Конечно, это все проверено, и не один раз. Но, наверное, нужна привычка и определенная психологическая тренировка, чтобы приучить себя если не равнодушно, то обыденно, спокойно относиться к соседству вещества, которое в одних соотношениях и ситуациях способно разнести целые города, а здесь, смиренное людьми, послушно работает на турбины корабля.
Да и не только к этому нужно было себя приучить. От ребят он уже слышал, что их подводные «командировки» растягиваются на месяцы и что за это время они ни разу не видят белого света: лодка не всплывает, чтобы не обнаружить себя. И грусть возрастает до чудовищных размеров, и люди теряют аппетит, и приходит тоска.
Как он все это выдержит? И выдержит ли вообще? Да, такое не лекции в училище. И даже не практика. Хотя с непривычки и на ней с ребят сходило по семь потов…
Уютно горела настольная лампа, и Борис, примостившись в мягком кресле, стал писать письмо матери.
«Дорогая мама!
Твое письмо только сегодня попало ко мне в руки. Его уже хотели отправить назад. Меня еще не все здесь знают. А мы были в море. Теперь все уладил, все будет с письмами в порядке.
Почти все время находимся в море. Погода паршивая. Часто моросит дождь. Температура 8—10 °C, так что не холодно. На берег еще ни разу не ходил, но после следующего похода обязательно побываю в Североморске. Вокруг сопки и море. Очень красивые места.
Ты сейчас самое главное — это береги здоровье. Не утомляй себя.
Письмо от Нели обязательно перешли мне поскорее. Это очень важно! Пошли его заказным.
Мама, ты ничего не пишешь, как у тебя дела с работой. Найди все же полегче себе работу и не ограничивайся только, одними разговорами. Я тебе все же советую перейти работать в клинику на Греческом проспекте. Там работа много легче.
Живу я в каюте на четыре человека с очень хорошими ребятами.
Мама, купи, пожалуйста, мне в магазине технической книги на Литейном (угол Невского) книги: «Физика и расчет ядерных реакторов», «Основы теории ядерных реакторов», «Физика ядерных реакторов» и «Регулирование энергетических ядерных реакторов»
У меня все хорошо…
Привет всем нашим знакомым.
До скорой встречи.
Крепко целую. Борис».
Борис тяжело вздохнул, помрачнел.
Что-то случилось в его отношениях с Нелей. Отношениях, казавшихся ясными и безоблачными и вдруг превратившихся для него в нервотрепку, сомнения, головную боль. «Не хватает только коварного соперника, — с тоской подумал Борис, — а так, чем не мелодрама!»
Во всем этом нужно разобраться. Но когда?
Потом он стал писать Неле.
«Нелька, родная моя!
Как говорят, во первых строках моего письма уведомляю тебя, что очень тебя люблю и очень скучаю.
Все время стоит перед глазами та ночь на набережной. И твои слова. И твой голос. Ничего я не забыл – ни самой малости. А ты?
Получила ли ты мое письмо, которое я просил маму тебе передать. Там все сказано. Во всяком случае – самое главное: я тебя жду. Я мечтаю о том дне и часе, когда ты станешь моей женой.
От тебя пока – ни строки, и, как ты понимаешь, настроение от этого не улучшается.
Напиши мне все в подробностях. Каждая твоя мелочь меня интересует: как учеба, что читаешь, как проводишь время. И главное – не забыла ли.
У меня особых новостей нет, если не считать, что был в дальнем походе.
Только теперь я понял по-настоящему, какое это счастье быть моряком. Да еще и подводником. На книжную романтику вся наша жизнь не похожа. Но она в тысячу раз интереснее любых книг.
Корабли у нас – чудо. Ребята – замечательные. Если бы я еще получил письмо от тебя, то мог бы с полным правом сказать, что я счастлив.
Нежно целую тебя. Борис».
Заклеив конверты, прошелся по комнате. Лечь спать? Не хочется. Пойти прогуляться? Куда?
«Ни щи не радуют, ни чая клокотанье», — вспомнил он чьи-то строки. Что происходит с ним? Люблю — это точно. А вот чтобы счастлив был — такого еще не было. Мучился, с ума сходил, ревновал… Но разве в этом счастье?
В общем-то, все складывается неплохо. Училище окончено. Допустили сразу к самостоятельной службе. Так что нечего жаловаться на судьбу, Борис Александрович, лейтенант флота российского. Впереди — море. А это — самое главное…
«Просто хандра, нервишки, — успокаивал он себя, раздеваясь. — А может быть, волнуюсь перед испытаниями? Но мало ли уже было этих испытаний? Несравнимо более тяжелых, чем завтрашнее. И, в конце концов, что такое испытания? Просто чуть-чуть больше нервной нагрузки, чем в обычном походе. Океан — это ведь тоже не прогулка в кино. Никогда не знаешь, что он выкинет через полчаса…»
Борис уснул быстро, как засыпал тысячи раз в походе. Не мог он предполагать, что неотправленное еще письмо — последние написанные им строки и что очень близка страшная минута, когда не будет времени раздумывать, нужно будет мгновенно решить для себя вопрос — твоя жизнь или жизнь товарищей.
Это только в философских трактатах мужество измеряется протяженными во времени категориями. Бывают мгновения, когда вся философия бытия становится пламенем, сжигающим и прошлое и будущее.
Но человек идет в это пламя, потому что не может поступить иначе.
Утром проснутся города, и миллионы людей отправятся по извечным своим маршрутам. В поездах, метро, автобусах и в самолетах зашелестят страницы свежих газет. Мир узнает, что какой-то латиноамериканский генерал составил заговор, кто-то у кого-то выиграл чемпионат по шахматам, а сборной «Динамо» предстоит весьма ответственный матч. Что в Адлере температура моря +22 градуса, а в Мурманске ожидается дождь со снегом.
О Борисе газеты не напишут ни строчки. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Такое у него дело. Такая профессия: слишком много на свете джентльменов, которые бы не пожалели ничего, чтобы хоть на миллиметр приоткрыть завесу над тем, что должно быть до срока прочно и наверняка спрятано. Тревога — как приливы и отливы. Она крадется по земле, затаенная, как глухая злоба, лютеет на холодных ветрах, где-то неосязаемо носится в воздухе. Шелестит в выпусках вечерних газет. Рвется из приемников через синкопы джазов и благостное умиротворение рождественских мелодий. Ползет слухами, предсказаниями темных гадалок, пророчествами иссушенных годами и ненавистью джентльменов.
Ни днем ни ночью не оставляет она в покое души. Метущиеся. Сдавленные тоской и страхом. Оболваненные ложью и воинственными заклинаниями. Самая далекая глухомань прислушивается сегодня к напряженному эху морей и океанов.
Все изменилось в этом подлунном мире. Символы тишины и отрешенности от жестокой земной круговерти обитель романтических легенд и тихих коралловых лагун, океаны стали зеркалом великого противостояния обществ, олицетворяющих вчерашний и завтрашний день планеты.
Разбитые на голубые квадраты пентагоновских карт, они сами стали картами в большой игре, замешанной на сумасбродной идее мирового господства.
Картушки компасов вздрагивали и замирали от рева подземных и наземных шквалов, рожденных ядерными взрывами. Гордые атоллы опадали коралловой пылью в разверзшийся океан, и только через долгие годы сметенная жизнь осмеливалась тронуть зеленью оплавленные и отравленные радиацией берега.
Тревога бродит по планете. Вспарывают глубины стремительные тела ракет, идущих из-под воды на далекие пока учебные мишени, отстоящие от старта на тысячи километров. Вздрагивают гидроакустики от рева винтов громадных авианосцев, всегда торопящихся крейсеров, старающихся скрыть свой бег атомных подводных ракетоносцев и морских москитов, яд которых не менее смертелен, чем укус огромного хищника. Повидавший всякое, полюс ошеломленно затихает, пропуская в грохоте лопающихся льдов невиданные черные субмарины, стряхивающие с рубок тут же застывающие потоки. Расстояния умирают под крыльями гигантов авиации, несущих под плоскостями изготовившуюся к прыжку смерть. А ведь флот — только составная часть в формуле мощи государства, ее вооруженных сил.
18 июня 1961 года ровно 16.00 К-19 вышла из бухты Малая Лопатка в Баренцево море для участия в учении «Полярный круг», имея на борту 114 членов экипажа, 23-х прикомандированных офицеров из различных управлений и отделов штабов флота и флотилии, двух представителей бригады дизельных подводных лодок – капитанов 2 ранга Н. Андреева и В. Архипова – в качестве посредников на учении.
По плану учения «К-19», действуя на стороне «синих», должна была прорываться к берегам СССР для нанесения ракетного удара, а в Баренцевом море выполнить стрельбу практической ракетой. К-19, выйдя из Западной Лицы, скрытно от противолодочных сил НАТО переходила в Северную Атлантику и занимала район ожидания. По приказу из Москвы проходила Датский пролив, обогнула с севера архипелаг Шпицберген, незамеченной вошла в Баренцево море и произвела пуск практической ракеты по боевому полю в Мешенской губе на Новой земле. Задача должна быть выполнена за месяц, во время похода приказывалось соблюдать полное радиомолчание. Выход на связь только в исключительных случаях. На борту приказано иметь полный боевой боекомплект, кроме одной практической ракеты. На стороне «красных» противодействовать ей должны были подводные лодки проекта 613 – «эски». Это был самый многочисленный к тому времени класс советских средних дизель-электрических подводных лодок, по классификации НАТО – «Виски».
Командир К-19 Н.В. Затеев понимал, что поход будет крайне сложный и опасный. Материальная часть совершенно новых кораблей 658 проекта показывала себя далеко не с лучшей стороны. Отказ на отказе. И не только АЭУ. Слабая гидроакустика, ненадёжная связь, крайне высокая шумность осложняли положение многократно. Экипаж был не полностью свой. Много было прикомандированных на поход и молодых, не имеющих достаточной подготовки. Вышестоящий штаб, планировавший учения, зная о крайне низкой надёжности материальной части корабля, не выделил ни страхующего надводного корабля поддержки, ни даже резервного канала связи в случае аварии. В общем, идя в это плавание, командир ложился в постель с тигрицей…
Несколько подробнее о командире. В 1954 году Затеев окончил Ленинградские Высшие офицерские классы командиров подводных лодок. И с этого времени был командиром подводной лодки на Черноморском флоте вплоть до 1958 года, когда его назначили командиром ПЛАРБ «К-19» Краснознаменного Северного флота. К тому моменту у него был уже приличный послужной список. Весьма показателен тот факт, что Затеев – единственный из подводников тех лет, кому Министр Обороны СССР маршал Георгий Константинович Жуков присвоил досрочное звание за отлично проведенные стрельбы.
Члены экипажа знали Затеева как довольно сложного, несколько замкнутого, но очень целеустремленного человека. Среди подчинённых у него не было любимчиков, относился он ко всем ровно, но крайне внимательно и с большим интересом. Складывалось ощущение, что он досконально изучает экипаж и выносит своё заключение. Взгляд у Затеева был как-бы пронзающим, порой даже суровым. Женщины этот взгляд не выдерживали. «Как ты можешь с ним жить?» – спрашивали жену командира подруги. «Когда Николай Владимирович приходил домой, – вспоминает жена, – то подруги, сидевшие у меня в гостях, под любым предлогом старались сразу  же  уйти».  По  ее  словам,  Затеева  отличала  высокая требовательность и к себе, и к подчиненным, строгое выполнение всех приказов и распоряжений точно в срок.
Николай Владимирович обладал, своеобразным чувством юмора, любил в шутку давать прозвища, на что некоторые члены экипажа даже обижались. Несмотря на это он считал, главное на лодке – не железо, а люди. Однажды построив на пирсе личный состав экипажа, он сказал: «Без меня вы – гавно на палочке!». От услышанного, подводники потеряли дар речи. А он, помолчав, добавил: «И без вас я – гавно на палочке!». Таким был командир «К-19» резковатым, но справедливым.
Высшее начальство Николай Владимирович посещал не часто, всегда помнил простую истину флота: «К начальству не ходи и не навязывайся, будет надо – сами вызовут». Вообще он считал, что надо служить, а не прислуживать. Уважая начальство, относился к нему крайне осторожно, с некоторым подозрением. Политработников Затеев с юмором называл «политрабочими» и редко баловал их своими визитами.
Отношения между Затеевым и заместителем командира по политической части Шиповым Александром Ивановичем были строго официальными: корректными и уважительными. Шипов вел свою работу на корабле, не проявлял особой инициативы и изобретательности.
Служба на море занимала почти все время. Домой Николай Владимирович приходил редко, поздно и ненадолго. Из воспоминаний дочери Ирины: «Я помню, в детстве, когда папа служил на «К-19» я видела очень редко. Домой он приходил, когда я спала, а уходил обычно до того как я просыпалась. Узнавала о папином приходе домой только по запаху одеколона. Но в душе я всегда была с ним, чувствовала его настроение, старалась угадать его желания, жить его мыслями, насколько позволяло моё детское воображение. Он представлялся мне сказочным богатырем, и я гордилась им, он был для меня идеалом, настоящим мужчиной: спокойным, волевым, целеустремленным, порой упрямым. Я никогда не переставала гордиться им».
Подводная лодка выполнила свои задачи в Атлантике и держала курс в Арктику, где на заключительном этапе похода должна была пройти подо льдами и при выходе из-под арктических льдов произвести пуск ракет. В Арктику должны пройти через Датский пролив. В том году ледовая обстановка была сложной. Наблюдался большой сход айсбергов с Гренландского побережья. Пролив был полностью покрыт льдом. Подводная часть айсбергов достигает больших размеров. Шли на большой глубине, встречи с ледовыми монстрами не избежали. Отлично сработали акустики. Информацию давали своевременную и полную, и командир, маневрируя ходами и курсами, разошелся с айсбергами с хорошим запасом в дистанции до них.
4 июля, 4 часа. Над Северной Атлантикой — белая ночь. В толще океана, на глубине 100 м, со скоростью 10 узлов (18,5 км/час) курсом на северо-восток идет АПЛ “К-19”, слева, в 75—100 милях (135—180 км) — норвежский остров Ян-Майен, на нем — база НАТО. В ЦП закончился прием докладов из отсеков и боевых постов, очередная смена заступила на вахту. Всё спокойно, механизмы работают четко, в отсеке неназойливый гул систем автоматики. 04 часа 00 минут, 4 июля 1961 года. Всплытие на сеанс связи в 3 часа 30 минут было выполнено без объявления «Боевой тревоги».
Лодка находилась на перископной глубине на сеансе связи. В то время на сеанс связи подвсплывали в составе одной смены. Это уже позже всплытие на связь производилось только по «Боевой тревоге». На перископной глубине скорость лодки не более 5 узлов. ГТЗА правого борта работал на винт, ГЭУ левого борта – в турбогенераторном режиме. Вся электрическая нагрузка была на ТГ левого борта. Так как всплытие под перископ, а затем погружение связаны с переходными режимами ГЭУ, то КГДУ, чтобы обезопасить себя и ЦП от нервной встряски, а реактор от ложного срабатывания аварийной защиты, сигналы аварийной защиты отключают. Сделать это несложно – просто открыть крышки приборов самописцев. Сигнал на опускание решетки не пройдет.
Управленец (командир группы дистанционного управления – КГДУ) Ю.В.Ерастов принял вахту на Пульте правого реактора. Завершилась смена вахт. Однако сейчас в ЦП прозвучит доклад — и весь экипаж АПЛ “К-19” запомнит день 4 июля 1961 года на всю оставшуюся жизнь!
Командирскую вахту в это время нес капитан 2 ранга Архипов Василий Александрович, прикомандированный от штаба флота как посредник на учение, а также как дублер командира. Вахтенным офицером был командир группы БЧ-2 Ильин Анатолий Семенович. В штурманской рубке находился командир БЧ-1 капитан-лейтенант Шабанов Валентин Анатольевич, в рубке радистов, как и положено при всплытии на связь, командир БЧ-4 старший лейтенант Лермонтов Роберт Алексеевич. Они первыми услышали доклад вахтенного КГДУ с пульта ГЭУ в центральный пост об аварии реактора.
На лодке проекта 658, к которому принадлежала К-19, имелось два реактора, расположенных в одном отсеке. На К-19 это 6-й отсек. При ориентации относительно корпуса лодки реакторы занимают позицию: носовой и кормовой. Реактор со своим оборудованием образует паропроизводительную установку – ППУ, работающую на паротурбинную установку – ПТУ. Обе эти установки образуют главную энергетическую установку – ГЭУ. Лодка двухвальная. На каждый вал работает своя паротурбинная установка. Обе ПТУ расположены в одном отсеке, седьмом, поборотно. Естественно – одна из них правая, другая левая. Конструктивно кормовая ППУ работает на ПТУ правого борта, носовая ППУ работает на ПТУ левого борта. Поэтому носовой реактор считается реактором левого борта, кормовой реактор – правого борта. Вращение от турбины передается на гребной винт через главный турбозубчатый агрегат – ГТЗА. На каждом ГТЗА имеется навешенный турбогенератор, а на линии вала – гребной электродвигатель. Соответственно, имеются станции управления электроэнергетической системой правого и левого борта.
Управление каждой главной энергетической установкой осуществляет командир группы дистанционного управления – КГДУ, по научному оператор, а в обиходе «управленец».
«Прием – передача вахты прошла в обычном порядке. Главная энергетическая установка (ГЭУ) правого борта в режиме «ГТЗА на винт». Все параметры в норме. Доложил в ЦП о принятии вахты. Через несколько минут корабль начал маневр погружения на глубину 200 метров. По окончании маневра и докладов об осмотре отсеков получил команду - принять нагрузку на ТГ правого борта. Приняв нагрузку, доложил об этом в Центральный пост (ЦП), доложил величину основных параметров ГЭУ. Но надо произвести записи параметров в «Вахтенный журнал пульта» …еще раз взглянул на самописец давления в первом контуре правого борта. И не поверил своим глазам: прибор показывал «0». Защита реактора после маневра всплытия – погружения еще была заблокирована, и сброс её автоматически не произошел. Несколько секунд лихорадочно соображал, потом дрожащим пальцем заглушил реактор нажатием на кнопку сброса Аварийной Защиты. Запросил 6-ой отсек о показаниях прибора в отсеке. По отсечному прибору давление в контуре еще сохранилось на уровне 93 кг/см2. Дал команду – отсечь ресиверные баллоны с ГВД правого борта, доложил о сбросе защиты ГЭУ правого борта в ЦП. ». (Из воспоминаний командира КГДУ БЧ-5 Ю.В.Ерастова, книга «К-19: события, документы, архивы, воспоминания», Москва, издательский дом «Вся Россия», 2006, стр. 72).
«Момент аварии помню хорошо, в 04 часа 15 минут 4 июля в ЦП поступил доклад Ерастова: «Правый реактор, кажется звезданулся, давление ноль, уровень ноль!» …мы находились от острова Ян – Майен в 70 милях на юго – восток. Место определил я перед аварией, около 04 00. Командир объявил боевую тревогу…». (Из воспоминаний командира БЧ-1 В.А.Шабанова, книга «К-19: события,…», стр. 63).
«Первая мысль – это разрыв первого контура! Самое страшное, что могло случиться – случилось! …Приказываю объявить радиоактивную опасность, а шестой – реакторный отсек – аварийным. Сам же отправляюсь на пульт управления реактора, чтобы своими глазами убедиться в неотвратимом». (Из дневника командира К-19 Н.В.Затеева, книга «К-19: события …», стр.57).
«Согласно инструкции произвел все манипуляции по переводу установки в режим расхолаживания. После моего доклада в ЦП о сбросе защиты по кораблю была объявлена «Аварийная тревога». На Пульт прибыли командир БЧ-5 А.С.Козырев, командир первого дивизиона БЧ-5 Ю.Н.Повстьев и все офицеры – управленцы и киповцы, включая прикомандированных». (Из воспоминаний командира КГДУ БЧ-5 Ю.В.Ерастова, книга «К-19: события,…», стр. 72).
«В последний поход я выходил уже, будучи назначенным командиром дивизиона живучести. Назначение получил перед самым выходом в море, поэтому обязанности командира дивизиона живучести исполнял Калинцев В.С., я же исполнял обязанности КГДУ – командира группы дистанционного управления, а заодно и обязанности командира реакторного отсека – штатный командир отсека Плющ был в отпуске.
Режим работы энергоустановки перед аварией был довольно спокойный. Работали оба реактора на мощности 40-50 %. В 4 часа 4 июля 1961 года я сдал вахту на правом борту Юре Ерастову и отправился отдыхать в свою каюту в 8-м отсеке. Только расположился на койке как прозвучал сигнал «Радиационная опасность».  Механик Козырев Анатолий Степанович объявил по трансляции  аварийный отсек и зону строго режима. Подумал -  наверное, течь парогенератора. В то время это было самое слабое место. Перед выходом с управленцами была проведена тренировка по борьбе с течью парогенераторов. По дороге в свой реакторный отсек заскочил на пульт ГЭУ и понял, что это не течь ПГ. А где же? Притом большая – разрыв трубопровода. Приборы на пульте ГЭУ показали мгновенное падение давления, уровня и расхода 1-го контура до «0». Аварийная защита реактора сработала сразу. Пустили подпиточные насосы № 1 и 2. В работе оставались насосы 1-го контура. Остановили их, когда заклинили. Приняли меры по охлаждению реактора – предотвращение перегрева и расплавления активной зоны реактора. В то время в эксплуатационных документах было жесткое требование любыми путями не допустить перегрева активной зоны реактора. В противном случае не исключается тепловой взрыв». (Из письма врио командира 6-го (реакторного) отсека – командира КГДУ М.В.Красичкова, книга В.И.Боднарчук «К-19.Рождающая мифы», Севастополь: СНУЯЭиП, 2013, стр. 347).
Лопнула всего лишь тонкая (с внутренним диаметром 10 мм) вертикальная импульсная трубка, ответвляющаяся от напорных трубопроводов насосов первого контура к датчикам давления и расхода первого контура. Вот почему давление и расход первого контура по приборам пульта ГЭУ мгновенно показали нулевые значения. Это был ещё один конструктивный недостаток ППУ: отвод теплоносителя к двум датчикам одной трубкой.
Экспертное заключение по лопнувшей трубке впоследствии озвучил командиру корабля академик Александров. Причиной разрушения стали микротрещины в материале трубопровода, насосавшиеся хлоридов и увеличивавшиеся в результате коррозионных процессов до механического разрушения стенок. Причину возникновения микротрещин представили как несоблюдение технологии сварки в виде отсутствия термозащитных ковриков в процессе стыковки трубопроводов. Искры якобы попадали на поверхность трубопроводов, вызывая локальные разогревы, превратившиеся в микротрещины. Доказательством этой явной лжи не заморачивались. Лопнувшая трубка находилась в вертикальном положении и при всём желании искры на неё никак попасть не могли. А вот нерасчётное давление в 500 атмосфер, данное на швартовых испытаниях именно в этот контур, вполне могло стать причиной появления микротрещин, как следствие изменения геометрических размеров трубопровода. Но давление – то дали представители разработчика реактора, именно те, кто рожал заключение. Поэтому всё интеллигентно свалили на сварщика, он ведь сиволапый, спиртягу поди пьёт…
Дополнительным фактором, приведшим к разрушению трубки была её вибронагруженность без достаточной конструктивной компенсации. Она вибрировала при работе насосов и имела значительный незакреплённый пролёт.
«Как и предполагал командир, внешний осмотр реакторной выгородки и механизмов отсека сразу ничего не дал. Оставался загерметизированный трюм. Но стоило поднять его крышку, как из – под неё повалил густой пар, резко поднялась радиоактивность. Причем она стала расти и в других отсеках…Что касается 6-го реакторного отсека, то стрелки на дозиметрах, рассчитанных на 25 рентген, там зашкалило». (О.Фаличев «Драма в океане», газета «Красная звезда» от 26.12.1992 г.).
Оценив аварийную обстановку, офицеры 1-го дивизиона БЧ-5 пришли к выводу, «что перед нами самая тяжелая авария 1-го контура – разрыв трубопровода на не отключаемом участке. Вода, подаваемая подпиточными насосами, до реактора просто не доходит. Стали думать, как подать охлаждающую воду непосредственно в реактор». (Из письма М.В.Красичкова, книга В.И. Боднарчук «К-19. Рождающая мифы», стр. 347).
Правда, был ещё один вариант: не делать ничего. АЗ сброшена, компенсирующие решётки опущены. Может быть обойдётся. Но такого капитулянтского предложения на том совещании никто не высказал. Моряки единодушно решили драться за жизнь. Только г. Красичков, много позже после развала СССР, к тому времени ставший гражданином антирусской украины стал придерживаться мнения безполезности и вредности рассматриваемых работ, публиковал пасквили на Затеева и Корчилова совместно с таким же проститутом Боднарчуком. Оба они чётко уловили идеологический вектор новых хозяев – американцев направленный на дегероизацию прошлого России. Эта долгосрочная программа госдепа США спонсировала издание только таких книжек. Вот и зарабатывали уродцы свои поганые серебряники. Один уже в аду, другой, помоложе, готовится в путь.
Экипаж К-19 при бездействии ожидал тепловой взрыв реактора. Он грянул на СРЗ №30 в бухте Чажма при перезарядке точно такого же реактора ВМ-А 10 августа 1985 года. КР поднялась примерно на высоту 300…400 мм. Началась самопроизвольная цепная реакция деления, вода в реакторе мгновенно вскипела. Произошел паровой взрыв, крышка реактора вместе с КР вылетела, как пробка из бутылки с шампанским, увлекая за собой компенсирующую решетку. При этом произошло высвобождение всего запаса реактивности. Это был второй взрыв, в результате которого из реактора были выброшены все его внутренности.
Надеюсь, понятно, что живых членов экипажа К-19 тогда бы не осталось. Но это оказалось бы крайне выгодно ВПК. Ведь экипаж, спасший лодку, привёз доказательства скверной работы конструкторов и промышленности.
«А я вскоре, покинув совет, отправился в свой реакторный отсек. В отсеке была спокойная обстановка, никакой паники. Не было паники в отсеке и в последующие моменты пребывания там личного состава.
Надо сказать, что опытными специалистами были только главный старшина Рыжиков Борис да старшина 1 статьи Ордочкин Юрий. Савкин, Пеньков, Старков, Харитонов прибыли из учебного отряда перед выходом в море. Рыжиков и Ордочкин готовили себе замену – после похода они должны были демобилизоваться…
В отсеке мы проверили состояние систем, обеспечивающих работу 1-го контура, проверили отключение ресиверных баллонов от компенсаторов объема с местного поста. Манометры показывали 60 – 70 кгс/см2 в ресиверных баллонах. Объяснил ребятам обстановку, характер аварии и наши следующие действия. Радиационная обстановка в отсеке была нормальная. (Из письма М.В.Красичкова, книга В.И. Боднарчук «К-19.Рождающая мифы», стр. 348).
«Авария произошла на вахте Юрия Ерастова. По его рассказу, показаниям приборов и докладам с мест, инженеры реакторной установки довольно быстро и правильно оценили ситуацию: произошла разгерметизация первого контура на его не отсекаемой арматурной части, вследствие чего давление в контуре упало с 200 атмосфер до нуля, циркуляционные насосы вышли из строя, авария тяжелая. Подпитка 1-го контура по штатной схеме от подпиточных насосов Т4А результатов не давала, подаваемая вода либо утекала в образовавшуюся дыру, либо поступала не в реактор. (Из воспоминаний командира группы КИПиА БЧ-5 Ю.П.Филина, книга «К-19: события,…», стр. 77).
«Выяснилось - разрыв первого контура произошел вне отключаемой части трубопровода на напорном участке, но где именно пока неизвестно. Приборы показывали нарастание радиоактивности в шестом отсеке. Но самое страшное - в рабочих каналах реактора резко повышалась температура. При перегреве инструкция обещала нам неминуемый тепловой взрыв. Кто мог гарантировать, что он не окажется инициатором цепной реакции и последующего ядерного апокалипсиса?...
Прямо на пульте управления реактором собираю «совет в Филях». …Нас девять человек, девять инженеров, девять голов…. Должны же что – ни будь придумать ….Оптимальный вариант нашел лейтенант – инженер Юрий Филин.» (Из дневника командира К-19 Н.В.Затеева, книга «К-19: события …», стр.57).
Штатная система пролива существовала на К-19. Называлась она системой подпитки. Система эта многофункциональная. Оборудована она двумя подпиточными насосами Т-4А плунжерного типа производительностью 1 т/ч. Насосы могут работать и на свой борт, и на другой, и оба вместе.
При помощи этой системы производится подпитка 1-го контура теплоносителем, ввод растворов для нормализации водного режима в реакторе или для аварийного прекращения цепной ядерной реакции деления в случае выхода из строя компенсирующих органов реактивности, проведение гидравлических испытаний 1-го контура, манипуляций по перекачке газа в системе ГВД.
Подача воды в реактор при герметичном 1-м контуре будет подпиткой, при негерметичном – проливкой. В этом случае вода подается в реактор подпиточным насосом, а выливается из него через течь в трубопроводе. Но повреждение было на напорном участке до активной зоны. Давление теплоносителя резко упало более, чем в 2 раза, каналы АЗ запарились. Хорошо, что успели сбросить аварийную защиту до разрушения каналов и поглотители нейтронов смогли полностью войти в АЗ. Цепная реакция прекратилась, но съём остаточного тепла был явно недостаточен. Реактор перегрелся, его гидродинамическое сопротивление многократно возросло. При резком снижении давления в контуре теплоноситель превращается в перегретый пар, что приводит к росту давления, в результате чего теплоноситель превращается в воду, а это, в свою очередь, приводит к снижению давления, образованию пара, повышению давления и так далее. То есть возникает пульсация агрегатного состояния теплоносителя. ГЦН запарились и заклинили. Вода 1-го контура, необходимая для охлаждения верхних подшипников ГЦН и ВЦН до них уже не доходила. Проткнуть такой пульсирующий пирог теплоносителя хилые плунжерные насосы подпитки при штатном включении были не в состоянии. Трубопровод системы подпитки подключен к «холодной» нитке первого контура после невозвратного клапана. Поэтому для организации эффективного теплосъёма место ввода охлаждающей жидкости нужно было изменить, вводя её сверху непосредственно в АЗ, где гидродинамическое сопротивление слабосильный плунжерный насос способен преодолеть.
Тяжелейшая, покрытая трупами практика эксплуатации первых Доллежалевских ЯЭУ ценой многих смертей подсказала, что в составе реакторной установки всё-таки необходимо иметь автономную систему расхолаживания активной зоны реактора, не связанную с оборудованием 1-го контура, обеспечивающим расхолаживание в штатном режиме. Оно как раз и может быть неисправно, как на К-19. После аварии конструктора стали чесать репу, как сиё устроить, внедряя на всех уже введённых в эксплуатацию установках. Подумать им было о чём. Реакторная установка так устроена, что не так просто выбрать место на реакторе для двух отверстий, через которые можно организовать охлаждение активной зоны. Доступна только крышка. Вот в ней и сделали два отверстия для подключения системы ремонтного расхолаживания, как её деликатно обозвал Доллежаль. В одно отверстие смонтировали длинную гильзу для подачи воды в нижнюю сборную камеру, в другое – короткую гильзу – для вывода воды из верхней сборной камеры. В систему ввели специальный насос ЦН-108 и свой отдельный холодильник, расположенный вне прочного корпуса. По-штатному гильзы были заглушены. Насос подключался при помощи шлангов.
Вот что по поводу имеющейся штатной системы подпитки сказал автор идеи нештатной схемы проливки Ю. Филин: «Подпитка 1-го контура по штатной схеме от подпиточных насосов Т-4А результатов не давала, подаваемая вода либо утекала в образовавшуюся дыру, либо поступала не в реактор. Идея создать нештатную линию аварийной проливки реактора от подпиточных насосов Т-4А с подачей через воздушник реактора возникла у меня довольно быстро, примерно через полчаса. Этот воздушник врезан в верхнюю точку пролива реактора и предназначен для удаления газа из реактора при его заполнении теплоносителем, а также при разогреве реакторной установки, когда из воды выходит растворенный газ. После этого воздушник глушат ручной арматурой. Расстояние от подпиточных насосов, расположенных в коридоре реакторного отсека, примерно метров пять. Подаваемая от насосов вода попадает непосредственно в реактор, в его верхнюю
часть, при этом обеспечивается его эффективное охлаждение».
В верхней части механизма привода компенсирующей решетки присоединен трубопровод Ду10 с ручной запорной арматурой и смотровым глазком. Трубопровод уходит в трюм насосной выгородки, в необитаемое помещение. Все соединения на системе только сварные. Для подсоединения к ней необходимо разрезать трубопровод и воспользоваться сваркой. Подпиточный насос Т4-А расположен в носовой части реакторного отсека по правому борту. Чтобы подсоединить его к системе воздухоудаления реактора правого борта, расположенного в кормовой части отсека, требуется 6…7 м трубки Ду10 из нержавеющей стали. От подпиточного насоса, расположенного в носовой части реакторного отсека, в корму отходит трубопровод для слива протечек. Он такого же диаметра, как и напорный трубопровод. Оба трубопровода к насосу присоединяются при помощи одинаковых накидных гаек. Такого же диаметра и трубопровод системы воздухоудаления. Вот этот трубопровод протечек и планировали использовать для нештатной системы.
По предложению оператора АЭУ Ю. Филина командир БЧ-5 Козырев А., командиры 1-го и 3-го дивизионов Повстьев Ю. и Красичков М. разработали следующий порядок монтажа схемы проливки реактора: отвернуть заглушку «воздушника» на компенсирующей решетке и приварить трубопровод слива протечек. Выходить вода должна была через разрыв прямо в выгородку реактора. На случай воспламенения водорода выходящего из реактора подготовили средства пожаротушения. Ещё на заводе в Северодвинске командир БЧ-5, зная скверное качество эксплуатируемого оборудования, на всякий случай организовал подготовку трюмных реакторного отсека по сварке аустенитной нержавеющей стали.
Командир К-19 опять собрал офицеров БЧ-5 и после короткого совещания утвердил схему. Оставался последний вопрос, - кто выполнит эту работу. По типовому корабельному расписанию реакторы обслуживала группа спецтрюмных: лейтенант Борис Корчилов, главстаршина Рыжиков, старшина 1-й статьи Ордочкин, старшина 2-й статьи Кашенков, матрос Пеньков, матрос Савкин и матрос Харитонов. (Б. Корчилов, прибывший из училища в декабре 1960 года на должность управленца, исполнял нештатную должность командира 1-го (торпедного) отсека являясь одновременно дублёром КГДУ).
Старшина команды 3-го дивизиона Кулаков: «Все хорошо понимали, тот, кто первым спустится в отсек, получит смертельную дозу облучения. Вызвался лейтенант Борис Корчилов. Молодой такой, симпатичный парень. С матросами только на «вы» – интеллигентный парень. Это было его первое «море» – на лодку пришел сразу после училища. С ним пошли еще несколько человек. Все из реакторной группы. Им никто не приказывал, сами вызвались».
Командир К-19 Н.В. Затеев: «Филин предложил подсоединить напорный трубопровод подпиточного насоса к трубопроводу системы воздухоудаления из реактора. Это позволяло подавать охлаждающую воду прямо в активную зону. Блестящая идея! Но для ее осуществления необходима сварка вблизи пышущего всевозможными жесткими "гаммами", "бетами" и "альфами" реактором. Нужны Александры Матросовы, которые закроют своими телами амбразуры с бьющими из них лучами смерти.
Ко мне подошел командир первого отсека лейтенант Борис Корчилов:
- Разрешите, я пойду!
- Боря, ты знаешь, на что идешь?
- Знаю, товарищ командир...
Знал и я, что этого статного голубоглазого парня ждала в Североморске красавица-невеста. Но... Но температура в реакторе угрожающе росла. На карту были брошены не только наши жизни.
Лейтенант Корчилов ушел в шестой аварийный отсек вместе с обреченными на верную и мучительную смерть c главстаршиной Борей Рыжиковым, старшиной первой статьи Юрой Ордочкиным, старшиной второй статьи Женей Кашенковым, матросами Семеном Пеньковым, Колей Савкиным, Валерой Харитоновым и Геной Старковым. Посылая этих ребят, этих мальчишек в подводницких робах в атомное пекло, я не мог не прийти к ним, чтобы подбодрить. Меня вежливо попросили покинуть отсек - радиационная обстановка не допускала пребывания в нем лишней минуты. Рентгенометры зашкаливало... Когда аварийная группа спустилась в реакторную выгородку, там плясали фиолетовые огоньки ионизированного водорода.»
Нержавеющую сталь можно варить постоянным током электродами для нержавейки. На лодке была электродуговая сварка постоянным током. Для этой цели в режим сварки переключается дизель-генератор.
Электрики Стрелец, Калюжный и Токарь протянули от дизель-генератора в реакторный отсек сварочные кабели. Запустили правый дизель-генератор для работы в сварочном режиме.
В реакторном - до 100 рентген в час, в седьмом – 50, в ЦП - 25-30. Командир приказал перевести все механизмы на дистанционное управление и всем не несущим вахту выйти на носовую надстройку. Старпом начал готовить надувные плотики к спуску на воду.
Лейтенант Корчилов и первая аварийная партия, одетые в химкомплекты, включились в изолирующие противогазы ИП-46, и вошли в выгородку кормового реактора. Над реактором клубится пар. Температура в выгородке 60°С. Протянули к реактору трубопровод. Отдали заглушку воздушного спуска, в отсек вырвалось облако пара, кислород и водород. Начали сварку, сразу же голубыми вспышками стал возгораться водород. Пламя быстро потушили.
Вторая группа, капитан-лейтенанта Юрия Повстьева и третья группа главстаршины Бориса Рыжикова тоже в химкомплектах, ждали своей очереди.
Как только приготовили дизельгенератор на сварку, смена Рыжикова начали варить стык. На концы трубок надели короткую трубку большего диаметра – как соединительную муфту,  концы которой обварили. Сварку произвел матрос Савкин.
Командир 2-го дивизиона В.Погорелов: «Активность на крышке реактора, где им предстояло работать, уже достигла пятисот рентген в час. Ребята работали по два-три человека в группе. Но Борис Корчилов, как хозяин отсека, присутствовал все время. Очки масок быстро запотевали и ребята их стаскивали. Чем они дышали? Эту дьявольскую смесь уже и воздухом не назовешь - сверхрадиоактивная аэрозоль».
Командир К-19 Н.В. Затеев: «В конце сварочных работ из шестого отсека доложили, что возник пожар с фиолетово-голубым пламенем над крышкой реактора. По команде из центрального поста отсек загерметизировали, пожар потушили. Но пламя вспыхивало еще дважды... Наконец трубопровод сварили.»
Красичков М.В.:«Смена Рыжикова закончила сварку и пошли отдыхать. Заступила моя смена в составе: Ордочкин, Харитонов, Пеньков. Осмотрев сварочные швы, дал команду готовить к пуску подпиточный насос. По готовности запросил пульт  ГЭУ. Однако с пуском подпиточного насоса вышла заминка, вызванная переключением цистерн.
Во время моего разговора по «Нерпе» с пультом ГЭУ в отсеке появился Борис Корчилов. Он сказал мне, что командир разрешил подменить меня. Он планировался на командира реакторного отсека и добровольно напросился в отсек. Я объяснил ему, что насос к пуску готов, а вот пульт что-то замешкался. Сейчас побегу к ним разбираться. И побежал на пульт ГЭУ. В истории аварии на К-19 этот момент для меня самый  драматичный. Пустили бы насос сразу по моей команде, не появись Борис в отсеке – я не побежал бы на пульт и получил бы то, что получил Борис. Получилось, что он заслонил меня, спас мою жизнь ценою своей. Сердитым появился я на пульте, а меня управленцы успокаивают – насос работает. Бросаю взгляд на прибор АСИТ-5 и вижу, как на глазах начинает падать температура».
Голубое пламя в отсеке появилось от сильнейшей ионизации воздуха радиоактивным излучением. Академик А.П. Александров поинтересовался у начальника химслужбы К-19 Н. Вахромеева, что зарегистрировала система контроля КДУС-1. Начхим доложил, что было зафиксировано все, даже нейтроны. «Не может быть», – усомнился Александров по поводу появления нейтронов в отсеке.
Затеев: «Я спустился вниз и подошел к переборке шестого отсека. Распахнулась стальная дверь, и из нее с трудом выбрался Борис Корчилов. Он сорвал противогазную маску, и его тут же стошнило бело-желтой пеной. Его отвели в первый отсек, где быстро развернули медицинский пост. Туда же отправили всех остальных, кто работал возле реактора. Никто не знал, сколько предельных доз хватанули ребята за это время. Но ясно было одно - они обречены.»
Богацкий Г.С. Капитан 1 ранга, член 1- го экипажа К- 19: «Система проливки атомного реактора, смонтированная аварийной группой Бориса Корчилова 4 июля 1961 года в радиационном пекле аварийного реакторного отсека, впоследствии была конструктивно реализована на всех атомных реакторах надводных и подводных кораблей, а также на атомных электростанциях.»
Командир пришёл в первый отсек к облучённым. Затеев: «На матрасах ничком лежат Корчилов, Ордочкин, Кашенков, Пеньков, Харитонов, Савкин. Лица распухли, губы вывернуты, глаза налились кровью. Несколько лучше чувствуют себя Повстьев, Козырев и Рыжиков.
Доктор Косач со своим санитаром трудятся, не покладая рук, пытаются хоть чем-то облегчить страдания обреченных. Хотя прекрасно понимают, что, ухаживая за пострадавшими, облучаются и сами. Позже станет известно: Корчилов получил пять тысяч четыреста бэр и потому сам стал интенсивнейшим источником облучения.
Почему должны гибнуть эти молодые, красивые, самоотверженные парни? Кто приговорил их к смерти - безалаберный сварщик? Непредусмотрительный конструктор? Плановик завода, убоявшийся отсрочки сдачи реактора? Кто?!! »
Как только экипаж увидел реальное действие радиации на людей, произошла мгновенная поляризация настроения. Большая часть оказалась мужчинами и достойно исполняла свой долг военных моряков. Но значительное количество членов экипажа, в том числе офицеров, дало моральную утечку, поставив своё спасение во главу угла.
Старший помощник командира В.Н. Енин: «Примерно через шесть часов после монтажа системы проливки поступил доклад о том, что снижение температуры в аварийном отсеке прекратилось. Что- то случилось с системой.»
Температурный режим в реакторе контролируется измерением температуры теплоносителя на входе его в активную зону и на выходе из активной зоны, а также на выходе из центральных и периферийных рабочих каналов. Температура на входе и на выходе теплоносителя из реактора измеряется при помощи термопар, которые задействованы в системе АКМСТ (автоматическойя коррекции мощности по средней температуре). Температура теплоносителя на выходе из рабочих каналов измеряется термометрами сопротивления: две точки измерения в периферийной зоне и две – в центральной. Головки термометров расположены в просвете окон в подвеске рабочего канала, через которые теплоноситель выходит из рабочих каналов.
Енин: «Обратился к группе моряков, объяснил необходимость выявления и устранения неисправности. Предупредил о тяжелых последствиях, да они и сами видели, в каком состоянии находятся наши пораженные товарищи.
Вся группа изъявила желание добровольно идти в аварийный отсек. В этом необходимости не было, и со мной в отсек пошли Иван Кулаков и Леонид Березов.
В отсеке быстро обнаружили трещину на крутом изгибе трубопровода, через которую вода, не доходя до реактора, выливалась на полы отсека.
Своеобразное ощущение. Ни цвета, ни запаха, ни других внешних признаков радиация не имеет и только сознание фиксирует, что отсек пронизывается нейтронным потоком, гамма- излучением, на поверхности механизмов альфа- и бета- частицы. Тем же насыщена аэрозольная среда отсека. Коварный враг.
Наложили резиновые бандажи, предварительно сгладив изгиб трубопровода. Разумеется, этой операцией нельзя было полностью устранить течь, но визуально наблюдали только слабые подтеки воды. Из дистанционного пульта управления реактора получили сообщение, что температура в аварийном реакторе снова начала снижаться. Еще раз осмотрели крепление бандажей и покинули отсек, загерметизировав его с внешней стороны.
Через некоторое время почувствовали симптомы рентгеновской радиации, проще говоря, рвота, слабость, холодный пот. Эта дополнительная нагрузка на организм была явно ни к чему. Держаться в рабочем состоянии помогал корабельный врач Алексей Косач.»
Командир К-19 Н.В. Затеев: «Уровень радиации повышался во всех отсеках от часа к часу. Как спасти экипаж и корабль? За всю историю мореплавания ни перед кем еще не вставала подобная задача, ничей горький опыт не мог мне помочь. Каждый час пребывания в радиационном поле приближал нас к той роковой черте, которую уже перешагнули Корчилов со своей группой. По здравому разумению надо было покидать корабль как можно скорее. Но куда деваться с подводной лодки в открытом океане? Впрочем, советчики скоро объявились. Ко мне на мостик поднялись дублер-стажер капитан 2-го ранга Першин и мой замполит Шипов. Они потребовали, чтобы я повел корабль к острову Ян Майен и высадил экипаж на берег. Я ушам своим не поверил. Это походило на сцену из дурного пиратского фильма. Мне обещали бунт, арест... Я не сомневался в своих матросах, никто бы из них не поддержал заговорщиков. Но...»
Першин: «Я прошел в кают-компанию во втором отсеке, чтобы немного перекусить. Ко мне подошли заместитель командира «К-19» капитан 3 ранга Шипов и инструктор политотдела бригады капитан 2-го ранта Андреев. Они попросили меня доложить командиру их предложение следовать к острову Ян-Майен, высадить на южный берег команду, оставив на лодке несколько человек и, в случае необходимости, затопить «К-19». Я спросил, почему они сами не доложат командиру. Ответ: «Мы его боимся!» Я сказал им несколько теплых слов «по-русски», но посчитал необходимым сообщить командиру, который находился в своей каюте, мнение политработников. «Пошли их к…», сказал мне Затеев. «Уже выполнено» - ответил я.»
Есть еще свидетельство штурмана В.А. Шабановова: «До окончания работ нештатной проливки реактора был такой эпизод. Среди офицеров 2-3 отсека я несколько раз услышал слово «Ян-Майен». Удивился, почему этот остров заинтересовал офицеров – не штурманов. Некоторые товарищи предложили высадить экипаж (или хотя бы наиболее пострадавших) на остров Ян-Майен. Пришлось ознакомиться подробно с лоцией. Выяснилось, что на острове (длиной около 70 км, шириной до 10 км) удобных мест для высадки нет (рифы, скалы), очень сильный накат. Китобои когда-то высаживались здесь, только в спокойную погоду. А на АПЛ всего 3 резиновых шлюпки, опыт плавания на них и высадки на берег у наших моряков отсутствовал. Даже, если бы и удалось высадиться, кто бы оказал помощь? На острове – натовская станция «Лоран», метеостанция, место ее точки неизвестно, обслуживающий персонал вряд ли бы нас обнаружил.
Подошел ко мне Погорелов, потребовал дать характеристику берега острова Ян-Майен. Открыл ему лоцию Норвежского и Гренландского морей, показал, что это скальный малодоступный арктический остров, в основном лед и скалы. Где-то есть норвежский пост наблюдения, но его еще надо найти. На посту 15-20 человек, вахта в три смены, вряд ли они могут нам чем-либо помочь. А высаживать больных людей на голые скалы подобно смерти, тем более что аварийные шлюпки мы ни разу не использовали. Погорелов с этим не очень-то согласился, пошел куда-то советоваться.
Я оставил лоцию, открытую на штурманском столе, описание острова читали еще несколько человек. Потом с лоцией ознакомился командир, сказал, все ясно и ушел. Лоцию я убрал. Больше вопросов о лоции и высадке мне не задавали»
Затеев: « По моему приказу всему личному составу было выдано по сто граммов спирта. Алкоголь снижал жесткое воздействие радиации на организм. Расчет заговорщиков строился на том, что матросы под спиртными парами могут выйти из повиновения и принудить меня идти к чужому берегу. Я еще не знал такого термина, как "радиофобия" (он войдет в обиход после Чернобыля), но прекрасно понимал, что страх перед радиацией, досужие пересуды о том, что она убивает в мужчинах их мужские способности, могут толкнуть слабодушных на крайние шаги. Поэтому отправив "советчиков" вниз, я вызвал командира БЧ-РО (ракетного оружия) капитан-лейтенанта Юрия Мухина и в присутствии старпома Енина приказал выбросить за борт все автоматы и пистолеты, кроме пяти "Макаровых". Один взял себе, другими вооружились старпом, Мухин и представители штаба флота, посредники на учениях капитаны 2-го ранга Василий Архипов и Николай Андреев.
Позже старшие лейтенанты, командир проверочной группы реактора Владимир Герсов и командир по приборам Михайловский пришли на кубрик, чтобы потребовать объяснений – почему мы идем на юг в неизвестном направлении, вместо того, чтобы направиться к ближайшему острову Ян-Майен. Я выслушал их. После этого я отправил их вниз выполнять свои обязанности. Нервы у них сдали, мне было их жалко. Они были единственными, кто потребовал от меня подобных объяснений.
Шла Холодная война, и высадку на остров, где находилась военно-морская база вероятного противника, я расценивал как сдачу в плен, как прямую измену Родине, которая вручила нам свой единственный ракетный подводный крейсер.
Я принял решение идти на одном реакторе в тот район, где по плану учений должны были находиться наши дизельные подводные лодки. Полной уверенности в том, что мы их там встретим, у меня не было. Ведь завесу могли сместить на другие позиции. Я молил Бога, чтобы наш резервный маломощный передатчик хоть кто-нибудь услышал. И нас услышали...»
Командир БЧ 4 и начальник РТС Р. Лермонтов: «В коридоре 2-го отсека идет командир АПЛ Н. Затеев в сопровождении двух офицеров. Я встал в положение «смирно» и уступил дорогу. У всех троих поверх одежды широкий ремень и сбоку кобура с личным оружием, снаряженных как в базе на дежурство, на корабле, в море – чрезвычайный случай, увиденный наяву впервые, ранее на экране в кино. «С кем воевать? От кого обороняться? Горизонт чист, у акустиков тоже, в океане мы одни. Вооружены на случай бунта экипажа!»
В отсеках, на мостике, на палубе дозиметрические приборы “зашкаливали”! Несмотря на это, экипаж продолжал исполнять свои обязанности по обслуживанию механизмов и систем. В отсеках, где пребывание было несовместимо с жизнью, вахту несли новым методом — “набегами”.
Был заглушен и 2-й реактор, он охлаждался в штатном режиме, фактически АПЛ “К-19” осталась без хода.
А что же со связью?
Мощный КВ-передатчик “Искра” вышел из строя, что лишило АПЛ основного канала. В организации связи и техническом оснащении лодки резерва нет!
А время неумолимо, уже около 9 часов. В голове помимо сугубо техни¬ческих вопросов по поиску неисправностей были и другие мысли: “Обстановка катастрофическая, через 10 часов лодка без связи превратится в “корабль-призрак” с “загибающимся” от радиации экипажем на борту. Связь становится решающим фактором!
Я сказал радистам: “Стоп! Прекращаем поиск неисправностей. Мы теряем время! Предлагайте, как использовать маломощный передатчик “Тантал” для связи с Берегом”.
Первым высказался молодой радист Виктор Шерпилов: “Надо “влезать” в чужую радиосеть, другого выхода нет”. Дальность действия “Тантала” мала, нужен корабль-посредник как промежуточное звено для ретрансляции нашей радиограммы на Берег.
В учении принимают участие надводные корабли и вспомогательные суда СФ, однако связаться с ними не можем, так как неизвестны их позывные и частоты связи. — “Секретно!”.
— Имеются частота и правила передачи открытым текстом сигнала “SOS” в международной сети терпящих бедствие кораблей и судов, но это приведет к нарушению секретности и скрытности подводной лодки. Первыми могут подойти корабли и суда США и НАТО, которые с “большим удовольствием” окажут нам помощь. — “Неприемлемо!”.
— Имеется частота Аварийно-спасательной службы (АСС) СФ, но судов АСС поблизости нет, передатчик “Тантал” не охватит расстояние до них. — “Отпадает”.
— Имеется частота радиосети взаимодействия подводных лодок, но на данный момент для АПЛ “К-19” она не задействована. Действует ли она для других лодок? Неизвестно. — “Отпадает!”.
— Мы часто слышим радистов рыболовных и транспортных судов страны, работающих в микрофонном режиме. Связь с ними возможна только открытым текстом. — “Неприемлемо!”.
— Где-то рядом находятся наши дизельные подводные лодки, которые периодически всплывают для сеансов связи. Приемные частоты лодок нам известны: это и надо использовать! Правда, скрытность будет нарушена многократной передачей одного и того же текста, нас могут запеленговать корабли и станции радиоразведки НАТО, но... придется рисковать!
Я принял самостоятельное решение и дал указание радистам. Это нарушение Уставов и Правил связи, однако иначе поступить я не мог: необ¬ходимо срочно установить связь с любым советским кораблем, с Берегом.
— Текст радиограммы должен быть кратким, как сигнал “SOS”, подда¬ваться расшифровке на других кораблях.
Итак, текст: “Авария реактора...” Впрочем, слова “реактор” в шифровальных таблицах нет, есть “АЭУ” как одна цифровая группа. Тогда текст: “Авария АЭУ. Широта... Долгота... Нуждаюсь в помощи. “К-19”.
Через 2—2,5 часа радисты стали жаловаться на головную боль, гул в ушах, усталость при работе на ключе и чаще просят подмену — очевидно, сказы¬вается нервное напряжение и воздействие радиации.
Я понимаю, насколько ненадежна примененная схема. Она должна сработать лишь в том случае, если какая-нибудь наша подводная лодка при всплытии для сеанса связи примет наряду с радиограммами Узла Связи СФ и нашу радиограмму — и при этом не посчитает её провокацией со стороны НАТО. Мой расчет на то, что командир этой подводной лодки, прочтя наш текст, прикажет продублировать его в адрес Узла Связи СФ (ФКП) и запросит: “Что делать?”, а не встанет в позицию “моя хата с краю...”.
Радисты работают на ключе уже шестой час, мне же хочется ругаться матом в адрес организаторов и руководителей учений, которые не предусмотрели взаимодействие и связь между кораблями-участниками на случай ЧП. “Пусть корабли-участники — “Белые” и “Красные”, но они все — свои! Не война же! Ежу понятно: они должны иметь возможность двусторонней связи при необходимости! У меня, командира связи подводной лодки, нет данных: частот связи надводных кораблей (они ближе к нам, чем Берег), их позывных, позывных подводных лодок. Все мы — заложники и жертвы системы секретности!
Позже, когда командование ВМФ СССР пошлет в первый кругосветный поход две атомные подводные лодки, они не будут одиноки в Мировом океане — их будут сопровождать надводные корабли. Связь организуют как между подводными лодками, так и между ПЛ и надводными кораблями для их взаимодействия в совместном плавании, на случай ЧП, и поход завершится успешно. С задержкой, но крестятся мужики! А гром грянул на “К-19”!
Быть может, наш сигнал “SOS” уже принят какой-то дизельной ПЛ, но её командир не имеет права передать в наш адрес квитанцию о приеме. А если дизельные подводные лодки не продублируют наш сигнал в адрес Узла Связи СФ (ФКП)? Тупик? Нет — выход в эфир открытым текстом. Но когда? Как определить-оценить, что “самозваная” передача в радиосети “Узел Связи СФ — ПЛ-ПЛ” — бесполезна и пора “влезать” в другую радиосеть?!
Кто-то из радистов попросил подмену: у него начали дрожать руки. Не пошел отдыхать на носовую надстройку, где уровень радиации ниже и чистый воздух. Лег тут же на матрас, чтобы быть рядом, под рукой, так как может понадобиться в любой момент. Мы уже много часов находимся под воздействием радиации, она делает своё черное дело. На сколько ещё часов, суток мы сохраним работоспособность и ясную голову? Дрожь рук — опасный симптом и недопустим при работе на ключе. Все попытки с 9 часов передать сигнал “SOS” на Берег — безуспешны! Решил: 20 часов — это крайний срок, выйти в эфир открытым текстом!
Позже, в госпитале города Полярный, я спрошу офицера Узла Связи СФ: “Как реагировала на наши передачи приемо-записывающая аппаратура?” Он ответит, что пару раз аппаратура сработала, но запись расшифровке не поддалась.
И только через 30 лет мне станет известно, что изолятор антенны “Ива” был раздавлен давлением воды. (Могу лишь предположить, что в изоляторе возникла микротрещина и проникшая влага вызывала рассогласование антенны с передатчиком во время сеанса передачи.)
Вспоминает радист Виктор Шерпилов: “Я помню ту огромную тяжесть, которая на нас давила, когда не прошло радио на Узел Связи СФ, как мы, не выходя из рубки, час за часом искали неисправность. Мы перебирали все новые и новые варианты связи, изымали блоки передатчика, всё “прозвани¬вали” и искали причину неисправности, а потом, при передаче, меняли и передатчики, и антенны. Когда мы решили перейти на ручную передачу, то по очереди “сидели” на ключе, но и не оставляли попыток восстановить передатчик “Искра”.
В 15 час. 30 мин. вахтенный сигнальщик АПЛ “К-19” доложил вахтенному офицеру: “Вижу цель!” Цель увеличивалась, приближалась к лодке. “Свой или чужой”? Вскоре распознали — это наша дизельная подводная лодка серии “С”. Радость экипажа была безгранична: закончилась неизвестность!
Значит, мы, радисты, все-таки докричались, точнее — достучались до своих. »
После завершения сеанса связи в 9 часов подводная лодка С-270 не спешила погружаться. Пользуясь случаем, пополняли запас воздуха. Радист лодки Виктор Селиванов тоже не спешил закрывать вахту и продолжал прослушивать эфир. Его внимание привлекла работа какого-то радиста в ручном режиме. Проявив любопытство, Виктор интереса ради принял радиограмму. Записал и передал командиру на расшифровку. Было это в 9.30 4 июля 1961 года. Минут через 10 в радиорубку прямо таки ворвался взволнованный командир С-270 Жан Свербилов с вопросом к радисту: когда принял радиограмму? Глядя на взволнованного командира, Селиванов понял, что он принял что-то важное. Так оно и оказалось. Это была радиограмма с К-19.
Старший помощник командира В.Н. Енин: «Беда не приходит одна. Помимо аварии реактора мы остались без дальней связи. Датский пролив мы проходили на больших глубинах, и изолятор антенны дальней связи не выдержал длительного большого забортного давления. Мы не могли связаться и доложить обстановку на командные пункты ВМФ и Северного флота.
Радиация нарастала. Перед командиром стояла дилемма. Первое. Идти в базу на правом реакторе мы могли в надводном положении со скоростью около 10 узлов (18,5километров в час). Море штормило, а до базы более 1000 миль (миля –1,85 километров). В этом варианте на базу вернулся бы новый «Лету чий голландец», поскольку большая часть экипажа была бы обречена на смерть от лучевой болезни. Командир принял иное решение. Еще перед походом, когда командование знакомило его с оперативной обстановкой предстоящего флотского учения, командир отметил район развертывания дизельных подводных лодок. И теперь этот район был относительно недалеко от нас.
Решение заключалось в следующем. Подойти к этому району и во время сеанса радиосвязи связаться с лодками с помощью передатчика ближней связи и через их радиостанции доложить командованию сложившуюся ситуацию.
Легли на курс сближения с районом предполагаемого развертывания дизельных подводных лодок.
О том, что пережил командир после принятия этого решения, можно только догадываться.
Пока мы бороздили глубины Атлантики, мог поменяться и план учений, и лодок в этом районе могло и не быть, в процессе учения лодки могли переместить на другие позиции, и, наконец, к моменту выхода нашей лодки в Гренландское море Арктики лодки могли оставить этот район учения. Был, правда, и третий вариант, который родился в голове замполита Шипова. К северу от нашего места находился остров Ян-Майен, на котором, по нашим сведениям, находились радарные установки США. Его вариант – идти к Ян Майену, выброситься на берег и сойти с корабля. Сам он струсил обратиться с этим предложением к командиру корабля, а хотел, чтобы этот вариант предложили командиру другие члены экипажа.
Пришли в расчетную точку и в момент сеанса радиосвязи дали шифровку на волне ближней радиосвязи. Получили квитанцию (короткий радиосигнал, подтверждающий, что радио принято), а через некоторое время на горизонте появились две точки. В бинокль опознали советские дизельные лодки.
В это время я был на мостике рядом с командиром, посмотрел на него – ни радости, ни оживления. Только на миг проступило на лице выражение дикой усталости. К борту подошли дизельные лодки.»
К счастью для аварийного экипажа командир одной из лодок красной «завесы» Жан Свербилов был самостоятельным, решительным и героическим человеком, ибо он принял решение, которое не каждый командир решится принять в принципе (а тем более в те теперь далекие и непростые 60-е). В 14 часов 4 июля он подошел к борту атомохода.
Когда на горизонте с К-19 сигнальщики заметили силуэт субмарины, ее приготовились встретить... огнем. Прозвучала команда: "Торпедные аппараты, товьсь!". Нельзя было отдавать сверхсовременный корабль в руки врага даже в обмен на помощь. Но потом узнали свою родную "эску" под командованием капитана 2-го ранга Жана Свербилова.
Командир подводной лодки С-270 Жан Свербилов: «Собрав офицеров и старшин во второй отсек, я прочитал им шифровку и высказал свое мнение: наш долг идти на помощь морякам-подводникам. Офицеры и старшины меня поддержали.
Сомнение вызвало только место нахождения аварийной подводной лодки: долгота в радиограмме была не обозначена. То ли восточная, то ли западная. Наша С-270 в это время была на Гринвиче, т. е. на нулевом меридиане. И тут старпом Иван Свищ вспомнил, что суток семь назад мы перехватили радиограмму, в котором командиру К-19 сообщали состояние ледовой обстановки в Датском проливе. Так мы догадались, что долгота, на которой находится аварийная лодка, западная.
Мы всплыли в надводное положение и полным ходом пошли к предполагаемому месту встречи. Погода была хорошая. Светило солнце. Океан был спокоен. Шла только крупная зыбь. Часа через четыре обнаружили точку на горизонте.
Приближаясь, опознали в ней подводную лодку в крейсерском положении. На наш опознавательный запрос зеленой ракетой получили в ответ беспорядочный залп разноцветных ракет. Это была она. До этого нам, т. е. мне и моим офицерам, матросам, не доводилось видеть первую советскую атомную ракетную подводную лодку. Вся ее команда собралась на носовой надстройке. Люди махали руками, кричали: «Жан, подходи!!!», узнав от командира мое имя.
По мере приближения к лодке уровень радиации стал увеличиваться. Если на расстоянии 1 кабельтова он был 0,4— 0,5 рентген/час, то у борта поднялся до 4—7 рентген/час. Ошвартовались мы к борту в 14 часов. Командир лодки Николай Затеев был на мостике.
Я спросил, в какой они нуждаются помощи. Он попросил меня принять на борт 11 человек тяжелобольных и обеспечить его радиосвязью с флагманским командным пунктом, т. е. с берегом, так как его радиостанции уже окисли и не работают.
На носовой надстройке К-19 среди возбужденных людей трое лежали на носилках с опухшими лицами. Сразу же возникла проблема, как переносить людей на нашу лодку: подводные лодки, уходя в море, оставляют сходни на пирсе в базе.
Я предложил Затееву отвалить носовые горизонтальные рули и, продвигаясь вперед вдоль его борта, подвел под них форштевень С-270.
Теперь по рулям, как по сходням, можно было перенести трех человек на носилках. Это были лейтенант Борис Корчилов, главный старшина Борис Рыжиков и старшина 1-й статьи Юрий Ордочкин. Восемь человек перебежали сами.
Едва эти 11 человек разместились в первом отсеке, в нем сразу стало 9 рентген/час.
Когда я сообщил об этом Коле Затееву, он предложил раздеть ребят и одежду выбросить за борт. После этой процедуры в нашем отсеке стало 0,5 рентген/час. Но сами эти ребята излучали значительно больше, особенно когда их рвало.
Наш доктор Юрий Салиенко обработал каждого спиртом и одел в наше аварийное белье. Я дал «радио» на ФКП: «Стою у борта К-19. Принял на борт 11 человек тяжелобольных. Обеспечиваю К-19 радиосвязью. Жду указаний. Командир С-270».
Приблизительно через час в мой адрес пришли телеграммы от Главкома ВМФ и Командующего Северным флотом почти одного содержания: «Что вы делаете у борта К-19? Почему без разрешения покинули завесу? Ответите за самовольство».
Прошу Затеева составить шифровку о состоянии его лодки, чтобы передать ее моей рацией на ФКП. Через полтора часа после того, как шифровка пошла на берег, ФКП приказал двум подводным лодкам С-159 (под командованием Григория Вассера) и С-266 (под командованием Геннадия Нефедова) следовать к аварийной подводной лодке и помочь Свербилову снимать людей.
А мы продолжали стоять у борта. Больными в первом отсеке занимался доктор Юра Салиенко. Старпом Иван Свищ вместе с помощником Затеева Володей Ениным заводили швартовые концы с нашей кормы на их нос, чтобы попробовать отбуксировать подводную лодку. Но как только мы давали ход, обтянувшиеся концы рвались, как струны. Все попытки были тщетными — с буксировкой ничего не получалось.
И мы продолжали стоять. На аварийной лодке запустили дизель-генератор, и радиоактивный дым с брызгами повалил нам в лицо.
Естественно, я попросил Затеева остановить машину. Тогда он вызвал меня на нос для совершенно секретных переговоров. Только тогда я узнал, что у него колоссальный тепловой режим в реакторе, и он с минуты на минуту ждет... атомного взрыва. Оставалось радоваться, что мы в эпицентре и в случае чего не останемся калеками.
Никакие иностранные самолеты над нами не летали. Но на всякий случай мы с Затеевым разыграли и такой вариант: если появится американский военный корабль, то все перейдут к нам на лодку, а К-19 будем топить. Для этой цели была отдана команда командиру БЧ-3 нашей лодки Борису Антропову приготовить две боевые торпеды.
К счастью, этот акт применить не пришлось. Ни самолетов, ни кораблей в период нашего стояния не было.
К 3 часам утра следующих суток подошли подводные лодки Вассера и Нефедова. С ФКП поступила команда всему личному составу аварийной лодки перейти к Свербилову, Вассеру и Нефедову, отойти на 1 милю от К-19 и наблюдать за ней до прихода наших надводных кораблей. Коля Затеев ушел с корабля последним.
Принимая людей, мы раздевали их. Они шли по рулям голые, неся в руках автоматы Калашникова, но Иван Свищ и Боря Антропов, раскрутив, выбрасывали это оружие за борт.
Деньги, партийные и комсомольские билеты закладывали в герметичный кранец. На нашу лодку помимо тех одиннадцати перешло еще 68 человек. Среди них два дублера командира — Владимир Першин и Василий Архипов. На нашу лодку также перетащили большие мешки с секретной документацией. Коля Затеев с остальными людьми перешел на лодку Гриши Вассера.»
Спустя сутки после начала аварии люди покинули К-19. Через радиостанцию К-159 командир отправил шифровку: «Принял решение покинуть корабль. В случае неполучения ответа эвакуирую экипаж в 24.00».
Николай Затеев: «В последний раз обхожу родной корабль. В отсеках остались только шесть человек, которые обеспечивают аварийное освещение и расхолаживание реакторов. Меня сопровождает командир электротехнического дивизиона капитан-лейтенант Погорелов. Мы герметизируем отсеки, проверяем подключение насосов, расхолаживающих реакторы, к аккумуляторной батарее.
Проходит еще один томительный час. Ответа на мой запрос нет. Мы с Погореловым останавливаем дизель-генератор и последними покидаем борт К-19. Черная туша подводного крейсера покачивается в волнах, как пустая железная бочка. С тоской в душе и в сердце смотрю на родной корабль, превратившийся вдруг в безлюдный остров смерти. Океанские волны пляшут у его черных бортов.
Передаю последнюю шифровку в штаб: "Экипаж подводной лодки К-19 оставил корабль. Нахожусь на борту подводной лодки С-159". Затем беру вахтенный журнал и делаю запись, от которой меня самого охватывает нервная дрожь: "Командиру ПЛ С-159. Прошу циркулировать в районе дрейфа К-19. Два торпедных аппарата приготовить к выстрелу боевыми торпедами. В случае подхода к К-19 военно-морских сил НАТО и попытки их проникновения на корабль буду торпедировать ее сам. Командир АПЛ К-19 капитан 2-го ранга Затеев. Время 5.00 5 июля 1961 года".»
Из Североморска к К-19 вышел эсминец «Сведущий» и спасательное судно «Алдан». Необитаемая К-19 осталась под охраной лодки Геннадия Нефёдова. В Западной лице из лучших специалистов 1-й флотилии ПЛ СФ сформировали аварийную группу, которую принял на борт эскадренный миноносец и они срочно вышли к аварийной ПЛ.
В Североморск, для расследования причин катастрофы прибыла правительственная комиссия. В нее входили председатель Государственного Комитета Совета Министров СССР по судостроению Бутома Б.Е., директор Института атомной энергии академик Александров А.П., Главнокомандующий ВМФ адмирал Горшков и другие. В распоряжение комиссии выделили миноносец, и комиссия сразу вышла в море встречать К-19.
Свербилов: «ФКП приказал мне и Вассеру полным ходом, кратчайшим путем следовать на базу. В наш адрес все это время шли радиограммы различного содержания.
Начсан флота рекомендовал кормить облученных фруктами, свежими овощами, соками и антибиотиками. А у нас к тому времени уже и картошка кончилась. Представитель особого ведомства интересовался, кто из экипажа может толково объяснить причину аварии. На этот запрос помощник Володя Енин предложил «послать» спрашивающего подальше, но я ответил, что имею на борту 79 человек, нуждающихся в медицинской помощи. Пришло «радио», где сообщалось, что к исходу третьих суток пути будем высаживаться на миноносцы, вышедшие нам навстречу.
Испортилась погода. Начался шторм с большой волной, дождем и ветром. На третьи сутки мы обнаружили, что нас отслеживают локаторы.
Поняли, что это миноносцы. Пошли к ним навстречу и вскоре обнаружили три эсминца. Шторм разгулялся, и нас с эсминцами по очереди взметало высоко в небо. Подойти было невозможно. Об этом я передал командиру отряда миноносцев по УКВ (он был на одном из них). Он ответил, что имеет категорическое приказание комфлота принять у меня людей, и предложил пройти близко от борта эсминца «Бывалый» и вместе с командиром оценить обстановку. В это время на мостик вышел доктор Юра Салиенко и сказал: «Товарищ командир, они загибаются, я делаю все, что могу». И тогда я принял решение подходить. По УКВ передал, чтобы «Бывалый» лег на курс против волны, а другой миноносец прикрыл бы нас с носа, стоя к волнам лагом. Так они и стали. Я подошел левым бортом к правому борту «Бывалого». Под прикрытием второго миноносца этот маневр удался.
На «Бывалом» верхняя команда была одета в химкомплекты и противогазы. Командир «Бывалого» был одет тоже в противогаз. С миноносца подали нам швартовые концы и на крышу нашего ограждения подали сходню. Предварительно людей с аварийной лодки мы собрали в нашем центральном посту и боевой рубке. На миноносец успело перебежать 30 наиболее здоровых людей. Когда корабль, прикрывавший нас с носа, стал наваливаться, миноносец дал ход.
Все тяжелобольные остались у нас. На мостик вышел наш замечательный инженер-механик Толя Феоктистов и доложил, что остойчивости у нас осталось не более 7—8% и для спрямления подводной лодки необходимо частично заполнить цистерны главного балласта правого борта и при постоянной работе компрессоров поддувать заполняющиеся на качке цистерны левого борта.
Спрямив таким образом лодку, мы уже не полным ходом, а скоростью в шесть узлов, под острым углом к волне стали продвигаться в сторону базы. Матросы, старшины и офицеры нашей лодки делали все возможное, чтобы облегчить страдания больных. Мы отдали им все наши койки, одели в наше аварийное и водолазное белье, на камбузе горячую пищу готовили только для их экипажа. Доктор Салиенко не отходил от больных.
Матросы-торпедисты в первом отсеке кормили больных с ложечки. В моей каюте разместились дублеры командира — Володя Першин и Вася Архипов.
Прошло еще двое суток. Погода стала улучшаться, вода уменьшаться. Получили «радио», что в районе Нордкапа будем высаживать людей на другие миноносцы. Подойдя к точке встречи, обнаружили два миноносца проекта 30-БИС. К этому моменту нас нагнала и лодка Гриши Вассера.»
Первыми к подводной лодке К-19 подошёл эсминец «Сведущий» и спасательное судно «Алдан». Погода испортилась. Покидая корабль, экипаж К-19 оставил вертикальный руль в положении на «левый борт» и буксировать лодку было невозможно. Необходимо было установить руль в положение «0». Добровольцев из экипажа миноносца нашлось немало, но пошли старший матрос Давид Дрибинс и матрос Владимир Шеин. Они спустились в К-19 и за 10 минут установили руль в нужное положение. Корабли взяли курс на Кольский полуостров.
Вскоре к ордеру присоединился эсминец с офицерами 1-й флотилии. Специалисты хотели сразу начать работы на К-19, но капитан 1 ранга Васильев приказал ожидать подхода Государственной комиссии.
После подхода к ордеру миноносца с Государственной комиссией на его борт для инструктажа поднялись специалисты 1-й флотилии ПЛ СФ. Они должны были осмотреть К-19 и доложить: можно ли её буксировать дальше или затопить прямо здесь в океане. Старший группы капитан 3 ранга Рудаков В.А. доложил Государственной комиссии план действий: на К-19 переправляются две аварийных партии. Рудаков В.А. с аварийной партией спускается в лодку через кормовой люк, а через люк 1-го отсека аварийная партия Марата Васильевича Прейдидорога. Обе группы осматривают лодку, идя навстречу друг другу, и встречаются в ЦП. Александров сказал:
«Ради бога ничего не делай с первым контуром, если насосы работают, может на батарее сидят, путь работают, если стоят, пусть стоят. Я опасаюсь, что он может пойти мгновенно». Александров, как и командир К-19 не исключал возможности ядерного взрыва.
Контр-адмирал Рудаков В.А. «На лодке мы пробыли два часа. Впечатление неплохое. Темнота конечно. Ничего не видно. Только фонарики. Подошли к люку кормовому. Активность у люка около 20 Рентген. Открыли. Стравили. Активность увеличилась. Мы были в изолирующих костюмах. Когда спустились в 9 отсек, там сразу увеличилась активность. На переборке турбинного отсека, за пультом управления затормозили линию вала, чтобы при буксировке не было пожара, проверили состояние всех систем. Проверили в носу вентилирование аккумуляторной батареи, схема была собрана правильно, воды никуда не поступало.
Но на переборке турбинного отсека активность зашкаливала за 100 Рентген и что самое плохое горячая вода проникла из реакторного через сальники в трюм 7 отсека и она оказалась очень высоко активной. Дозиметристы сказали, что ни в коем случае дальше идти нельзя. Там мы получим радиоактивные ожоги. Ограничились пультом. Сходили не зря. Не было повышения температуры в реакторном и турбинных отсеках. Пришли к выводу, что лодку буксировать можно. Поднялся на мостик и доложил в мегафон. Пошли в базу.»
После возвращения капитан 3 ранга Рудаков В.А. поехал в госпиталь, переговорить с участниками трагедии.
Контр-адмирал Рудаков В.А. «Кое-что мне надо было узнать. Спросил я у Рыжикова. Какое давление было, когда сбросили АЗ. Около 80 кг. Ты не ошибаешься? Нет. Как потом разобрались, лопнула импульсная трубка, и прибор показывал ноль. А так давление еще держалось. Оно долго держаться не могло Компенсаторы объема уровень просадили, но в тот момент, когда сбрасывалась аварийная защита давление было.» Рудакову необходимо было понять, полностью ли дошли поглотители нейтронов в АЗ, или они застряли вследствие разрушения каналов. Поглотители дошли штатно, ядерная реакция была надёжно остановлена.
Спасатель «Алдан» привёл К-19 в бухту Малая Лопатка и поставили на стенд СБР.
После удаления радиоактивной воды К-19 отбуксировали в Северодвинск, отмыли и 10 мая 1962 года её начали переоборудовать по проекту 658М. Реакторный отсек вырезали, и заменили на новый, а залитый цементом аварийный отсек в 1965 году затопили в бухте Абросимова на Новой Земле.
Свербилов: «Чтобы не добить и окончательно не утопить свою поврежденную лодку, я предложил командиру одного из миноносцев следовать в ближайший фиорд и там, на спокойной воде, принять у нас людей. Так мы и сделали. Вошли в узкий фиорд в районе Нордкина. Глубины большие. Слева и справа на расстоянии 110—120 метров отвесные скалы, отражающие могучее эхо. Вопреки нашим разведсводкам, никаких постов наблюдения и ракетно-артиллерийских точек на побережье этого фиорда мы не обнаружили. На спокойной воде я ошвартовался к миноносцу и высадил 49 оставшихся человек. Вассер высаживал людей на другой миноносец на шлюпках.»
Красичков: «На эсминце встретился с Борисом Корчиловым. Вид у него был ужасный. Сильно увеличена щитовидная железа, лицо отекло так, что почти незаметно было ни глаз, ни рта. Глядя на него, мне было стыдно, что я выгляжу лучше, чем он. Не подмени он меня – это я выглядел бы так как он сейчас. Но ведь никто не предполагал, что такое может случиться. А вот чувство вины перед Борисом так и осталось на всю жизнь.»
Свербилов: «Мы легли на курс к базе. Стали производить дезактивацию в отсеках. Мыли борта, переборки, настилы, приборы и т. п. При подходе к Кольскому заливу все посты без нашего запроса поднимали сигнал «Командиру «добро» на вход».
Мы дали сигнал на пост Кильдин «Прошу обеспечить швартовку. Швартовых концов не имею».
Ошвартовались на базе у третьего пирса. Сойдя на пирс, я не знал, кому доложить о прибытии, — такое количество адмиралов и генералов на сравнительно небольшой площадке я видел впервые.
Генералы были в основном медики. Наконец, среди адмиралов я увидел начальника штаба Северного флота Анатолия Ивановича Рассохо. Ему я доложил о прибытии.
Генерал-медик обратился ко мне с вопросом, есть ли у нас судовой врач и если есть, нельзя ли его пригласить на пирс. Вызвали доктора Салиенко. Юра, который так смело, самоотверженно вел себя в море, увидя большое медицинское светило, настолько растерялся, что отдал генералу честь левой рукой. Генерал взял руки доктора в свои и сказал: «Здравствуйте, коллега». Доктор наш покраснел и пошел с генералом в торец пирса беседовать на их профессиональные темы.
С лодки начали выгрузку мешков с секретной документацией. Я стоял рядом с начальником штаба флота и смотрел, как наши матросы складывают эти мешки на пирсе, а служба радиационной безопасности флота производит замеры уровней радиации.
К Рассохо подошел флагманский секретчик флота и спросил, что делать с документацией. «А много на ней?» — спросил Рассохо.
«Много», — ответил тот. «Жечь немедленно!!!» — вмешался в разговор начальник медицинской службы флота генерал-майор медицинской службы Ципичев.
Затем старпом построил команду нашей лодки на берегу. Я поблагодарил матросов, старшин и офицеров за службу. Они не совсем дружно ответили традиционное «Служим Советскому Союзу», и мы все пошли в баню на санобработку.
Мылись долго и тщательно. В предбаннике стоял стол, за которым сидела девушка-регистратор, а рядом стояли старшина-химик с бета-гамма-радиометром и флагманский химик Северного флота капитан 1-го ранга Кувардин.
Первым из мыльной вышел наш радиометрист — старшина 2-й статьи Боков. Он подошел к столу, замерили его уровень — 2700 по бета-частицам. «Сколько у него?» — спросил Кувардин. «2700», — ответила девушка. Кувардин хлопнул Бокова по мокрому плечу и сказал: «Повезло тебе, парень! 3000 — норма».
Когда у следующего оказалось 4200, Кувардин и его ободрил, сказал, что норма — 5000. У нас, у офицеров, стоявших на мостике, уровни по бета-частицам в районе щитовидной железы были от 8000 до 11500. Всю нашу одежду отобрали и выдали белую матросскую робу — своей одежды у нас не было.
Для наших с Вассером экипажей подогнали плавбазу «Пинега». На ней матросов поместили в освобожденные специально для нас кубрики, а офицеров развели по каютам.
Друзья-офицеры с подводных лодок, стоящих в базе, пришли ко мне в каюту, принесли спирт, который на всех флотах Советского Союза называют «шило», видимо, потому, что шила в мешке не утаишь. Принесли еду-закуску, мы выпили за здоровье тех, кого спасали, за здоровье людей нашего экипажа.
Наши гости расспрашивали нас, как все происходило. Их интересовали подробности случившегося, и как кто вел себя в этой экстремальной обстановке. А рассказать было что.
На фоне общей порядочности и, если хотите, смелости, имел место факт трусости. Коротко о сути дела.
Когда мы ошвартовались к борту К-19, то первым к нам на лодку перебежал вполне здоровый человек, а уж после перенесли трех тяжелобольных. Передавая мне бланк шифрограммы для передачи на лодки ФКП, Коля Затеев попросил передать ему обратно бланк, как документ секретной и строгой отчетности. Ну и когда радиограмма была передана, я обратился к этому первому покинувшему лодку матросу, чтобы он передал бланк Затееву. И услышал в ответ, что он не матрос, а офицер и является представителем одного из управлений штаба флота и обратно на аварийную лодку не пойдет. (Жамов Владимир Петрович, в 1961 году майор технической службы корабельного состава  представитель ракетного отдела СФ) Тогда я приказал ему отправляться в первый отсек, где находились уже одиннадцать человек тяжелобольных. Он мне ответил, что туда он тоже не пойдет и доложит командованию флота о моем самоуправстве.
Его неподчинение я расценил как бунт на военном корабле, о чем сообщил ему и всем присутствующим на мостике.
После чего приказал старпому Ивану Свищу вынести пистолет на мостик и расстрелять бунтаря на кормовой надстройке. Иван начал спускаться в центральный пост за пистолетом. Штабист понял, что с ним не шутят, и, изрыгая угрозы, пошел в первый отсек.
В дальнейшем он первым перебежал на «Бывалый». Я не называю фамилию и имя этого человека только потому, что, как сказали и Володя Енин и мой замполит Сергей Сафонов, он не струсил, а просто «дал моральную утечку». И еще я не называю его фамилии, потому что за этот поход он был награжден орденом. А ордена у нас зря не раздаются. Так нас учили. Мы много говорили и пили в эту ночь. Потом под гитару пели смеляковскую «Если я заболею»:

Если я заболею,
к врачам обращаться не стану,
Обращаюсь к друзьям
(не сочтите, что это в бреду):
постелите мне степь,
занавесьте мне окна туманом,
в изголовье поставьте
ночную звезду.
Я ходил напролом.
Я не слыл недотрогой.
Если ранят меня в справедливых боях,
забинтуйте мне голову
горной дорогой
и укройте меня
одеялом
в осенних цветах.
Порошков или капель - не надо.
Пусть в стакане сияют лучи.
Жаркий ветер пустынь, серебро водопада -
Вот чем стоит лечить.
От морей и от гор
так и веет веками,
как посмотришь, почувствуешь:
вечно живем.
Не облатками белыми
путь мой усеян, а облаками.
Не больничным от вас ухожу коридором,
а Млечным Путем.

1940

Разошлись в четыре утра. Перед тем, как заснуть, я думал о том, что наш экипаж сделал святое дело. Все подводные лодки, участвовавшие в учении, приняли радио Коли Затеева, но никто, кроме нас, к нему не пошел. Если бы не наша С-250, они бы все погибли, а их было более ста человек. Самой высокой наградой для меня и для всех нас было видеть глаза людей, уже почти отчаявшихся и вдруг обретших надежду на спасение.»
У шести человек, госпитализированных в 6-ю клинику Института биофизики в Москве, был поставлен диагноз: острая лучевая болезнь IV степени, прогноз которой – абсолютно неблагоприятный. Они получили следующие индивидуальные дозы по внешнему облучению: Ю. Ордочкин – 990 Р, Б. Корчилов – 945 Р, В. Харитонов – 935 Р, Н. Савкин – 930 Р, С. Пеньков – 890 Р, Е. Кашенков – 845 Р.
Первичная реакция радиационного воздействия, в основном, определяется дозой и характером внешнего облучения, а на тяжесть последующих изменений в организме оказывает влияние суммарная доза внешнего и внутреннего облучения, особенности радиоактивного внутреннего заражения и выраженность бета-поражений кожи и слизистых. Сочетанная доза облучения у Корчилова составила 5400 бэр, у Ордочкина – 3000 бэр.
В клинике военно-полевой терапии военно-медицинской академии у профессора З. Волынского остались с диагнозом острая лучевая болезнь: IV степени тяжести – Б. Рыжиков с дозой 720 Р и Ю. Повстьев – 629 Р; III степени – И. Кулаков, М. Красичков, А. Козырев, Л. Березов, у Кулакова доза – 365 Р, у Красичкова – 300 Р, самый тяжелый в этой группе был Кулаков; II степени – В. Енин, Г. Старков, Н. Вахрамеев, В. Пичугин.
Командир К-19 Н.В. Затеев: «Нас быстро погрузили в санитарные машины, отвезли в морской госпиталь, распределили по палатам. Я обошел своих, и первым делом навестил группу лейтенанта Корчилова. То, что я увидел, повергло меня в тихое уныние. Жить ребятам оставалось считанные дни, если не часы. Боже мой, что сделала с ними радиация! Лица побагровели, губы распухли так, что лопались, из-под волос сочилась сукровица, глаза заплыли... Я нагнулся к Корчилову и сказал ему, что их сегодня всех отправят в Москву, в Институт биофизики, где непременно поднимут на ноги. Услышав мой голос, Борис, еле ворочая распухшим языком, попросил:
- Товарищ командир, откройте мне глаз... Я приподнял опухшее веко... До гробовой доски не забуду этот пронзительный прощальный взгляд голубого зрачка...
- Пить...
Я взял чайник с соком и приставил носик к губам Корчилова. Тот с трудом сделал несколько глотков.
Едва удержавшись, чтобы не расплакаться, я сказал ему: "Прощай, брат!"»
Сейчас, когда уже ничего нельзя было поправить, и невозможно было изменить решение, внутренний голос неотступно спрашивал командира корабля: правильно ли он поступил, выбрав именно Бориса Корчилова? Человека, у которого еще все было впереди — нескончаемая дорога и морей, и творчества, и просто отпущенного каждому судьбой счастья. Разве не мог послать он на этот отчаянный шаг более пожилых, кто успел все-таки кое-что и повидать на этой земле, и пережить, и насладиться жизнью.
Двадцать четыре года — это же только старт. И финиш еще не разглядишь за далью горизонта.
Двадцать четыре года — это же, по существу, ничего. Хотя некоторые успевают и к этому сроку сделать немало. Командира раздражало, когда в таких случаях вспоминали Лермонтова или Пушкина. Они — гении, и не каждому дан такой огненный смерч энергии и таланта, который выбросили их сердца. Но в двадцать четыре года человек перестает быть юношей, и что остается от человека, если отнять у него зрелость — золотую пору творчества?..
Что он знал о Корчилове? Кажется, любил девушку. Говорят, собирался жениться. Старался. Был, пожалуй, в чем-то лучше многих. Но не всех. У других было и больше опыта и больше знаний.
Почему же он все-таки послал Корчилова? Должен же был он ответить на этот вопрос хотя бы самому себе. Стоп! Пожалуй, потому, что был абсолютно убежден, что тот выполнит задание. А почему — абсолютно убежден?
Он стал перебирать в памяти все, что знал о Корчилове, и, как назло, не мог вспомнить ничего конкретного, потому что обычная жизнь лодки состоит из тысяч привычных мелочей и дел, которые ничем не выделяются из других, точно таких же.
Но все же это ощущение уверенности в человеке откуда-то родилось? Здесь сплавилось, видимо, И знание характера (упорен), и оценка Корчилова как специалиста (знает отлично технику), и многое другое, что не определяется обычным термином и скорее принадлежит к области интуиции…
Мысли разрывались, становились расплывчатыми, исчезали и снова появлялись, неотвязные, мучительные, тупые…
На пятый день болезни пострадавший доставлен в клинику Института биофизики МЗ СССР в крайне тяжелом состоянии.
Беспокоен, сознание спутано, отмечено психомоторное возбуждение.
Периодически жаловался на головную боль, боли при глотании, жжение во всем теле. Первичная реакция у больного появилась через несколько часов после начала мощного радиационного воздействия. Она проявилась бурной неукротимой рвотой, сильнейшими головными болями, жаждой и сухостью во рту и продолжалась в течение нескольких суток. Температура тела 38,7 градуса. Гиперемия кожи лица, шеи, груди, спины, живота, рук, бедер и верхней трети голеней. На лице, передней поверхности шеи, волосистой части головы участки отслоившегося эпидермиса с серозным отделяемым. Глазные щели сомкнуты. Края век утолщены, гиперемированы, местами изъязвлены. Конъюктивы век
резко гиперемированы, отечны. Сосуды конъюктив глазного яблока расширены и извиты.
Роговица на обоих глазах мутна за счет отека эпителия. Обильное слизисто-гнойное отделяемое из глаз. На глазном дне: резкая гиперемия сосков зрительного нерва, смазанность их границ, мутность и отечность сетчатки, по ходу сосудов и зрительного нерва различной формы и величины кровоизлияния.
Мягкие ткани носа были отечны, отмечались обильные слизисто-гнойные выделения. Чувствительность слизистой носа и обоняние отсутствовали. Язык был обложен белым налетом, десны разрыхлены.
Слизистые полости рта, глотки и небные миндалины отечны.
Подчелюстные лимфатические узлы увеличены.
На шестые сутки его состояние оставалось крайне тяжелым.
Усилилась спутанность сознания, дезориентация в окружающей обстановке. На кистях рук появились пузыри с серозным содержимым.
Усилилось двигательное беспокойство, резко снизились сухожильные рефлексы на руках и ногах.
На седьмой день состояние больного было по- прежнему крайне тяжелым. У него наблюдалось спутанность сознания, он с трудом отвечал на вопросы и жаловался на сильнейшие боли в горле.
Появилась мучительная рвота, жажда, двигательное беспокойство, прогрессирующая общая слабость. На восьмые сутки больной внезапно скончался при явлениях острой сердечнососудистой и дыхательной недостаточности.
Мария Денисовна Корчилова, наверное, уже в десятый раз перечитывала это письмо:
«Милая мама!.. У меня все хорошо… С отпуском ничего не ясно. Что-нибудь прояснится через месяц, не раньше. Потому тебе подстраиваться под меня не нужно; меня не жди, бери отпуск в августе — сентябре.
Более настойчиво добивайся путевки, чтобы отпуск был полноценным.
К тебе, возможно, зайдет один товарищ мой. Вместе служим. Он будет в Ленинграде дней десять, а потом поедет дальше — в отпуск на юг. Зовут его Толя.
Два дня назад послал тебе перевод на 200 рублей.
Обо мне, если долго не будешь получать следующего письма, не беспокойся. Все нормально. После командировки сразу сообщу. А ты пиши, приятно возвратиться, а в каюте лежит письмо.
Привет всем нашим знакомым.
До скорой встречи.
Крепко целую. Борис».
Что же случилось? Почему он столько времени молчит? Может быть, заболел? Или поход продолжается так долго? Хоть бы предупредил в письме осторожным намеком. «Нет. Предупредить он, конечно, не мог. Борис — человек военный. — Она понимала это и даже в разговорах с сыном никогда не переходила грань дозволенного. — Сейчас схожу в магазин и на почту, — решила она. — Возьму конвертов. И напишу ему еще раз».
Мария Денисовна порылась в буфете, отыскивая невесть куда запропастившуюся сетку, проверила, на месте ли кошелек. В последнее время она стала рассеянной: то одно забудет, то другое. Старость, что ли, подходит?
Она уже направлялась к двери, когда раздался звонок. Звонили один раз. «Значит, мне! Может быть, телеграмма от Бори?..»
Скинув пальто, она бросилась открывать.
На пороге стояло двое моряков. Один, капитан 1 ранга, спросил:
— Вы Мария Денисовна Корчилова?
— Я. Что-нибудь с Борей? — Какое-то шестое чувство подсказало ей, что с этими людьми в дом входит беда.
— Нам нужно с вами поговорить.
— Да, пожалуйста! — засуетилась она. — Что же мы стоим! Проходите. Раздевайтесь…
— Спасибо, мы ненадолго.
— Что с Борей? — почти выкрикнула она. — Что? Почему вы молчите?
— Борис тяжело заболел. — Она уловила фальшь в тоне капитана 1 ранга и сразу поняла: ее «подготавливают».
— Его нет? — спросила шепотом, сама не узнавая своего голоса. — Я выдержу все. Я хочу знать правду.
— Борис заболел, — упрямо повторил моряк.
— Так что же мы сидим? Нужно ехать к нему. Скорее! — Она схватила пальто и только тогда сообразила: куда ехать? На Север на машине не поедешь. А он, судя по всему, там.
— Да, нужно ехать, — подтвердил капитан 1 ранга, пряча глаза. — Нужно ехать. Внизу ждет машина.
— Я сейчас, я сейчас… — Она засуетилась, оглядывая комнату, и с тайной надеждой спросила: — Что ему взять? Что привезти?
— Ничего не надо, Мария Денисовна. — Моряк, видимо, уже не в силах был лгать, и по его остановившимся, виноватым глазам — словно он казнился, что принес такую весть, — она поняла: сейчас она услышит о непоправимом, страшном…
— Его нет? — машинально повторила она. Моряк побледнел. Она скорее угадала, чем услышала его ответ: «Да, будьте мужественны, Мария Денисовна. Борис скончался…»
По всей планете на закованных в лед арктических островах и на раскаленных мысах далеких южных морей, на серых утесах Атлантики и белых атоллах Тихого океана стоят памятники тем, кто уходил навстречу штормам и неизвестности.
Но еще нигде нет памятника Женщине, которая ждала.
Ждала, когда сходила с ума от неизвестности и тоски. Когда годами не приходили письма. Когда после всех мыслимых сроков в черных портовых и штабных книгах появлялись безнадежные строки: «Пропали без вести».

Погиб ли тот фрегат,
седой волной разбитый,
Иль, может быть, пират
пустил его ко дну,
Но капитана ждет
красотка Маргарита,-
А вдруг не утонул,
а вдруг не утонул,
А вдруг не утонул,
а вдруг не утонул...

Ах, как же страшно ждать
в неведеньи нелепом,
Песок со зла швырять
в зеленую волну.
Зачем вы зеркала
прикрыли черным крепом,-
А вдруг не утонул,
а вдруг не утонул...

А вдруг он жив-здоров,
вдруг рано ставить свечи,
А вдруг он в Санта-Крус
за ромом завернул,
А вдруг случился штиль
иль просто ветер встречный,-
Ну, вдруг не утонул,
ну, вдруг не утонул...

И вот, когда беда
покажет глаз совиный,
И безнадежный мрак
затянет все вокруг,
Когда приспустят флаг
в порту до половины,
Останется одно
последнее "а вдруг",

Останется одно
последнее "а вдруг"...

Она не верила ни официальным сообщениям, ни очевидцам, ни рассказам сердобольных спасшихся друзей. Упрямое «а вдруг…» не могло, вопреки всякой логике разума, умереть в ее сердце. Ее веру называли «слепой», бессмысленной, но в ней часто оказывалось больше зоркости и смысла, чем у людей самых рассудительных.
Чувство, ни на чем не основанное, кроме любви. Что из того, что кругом простирался огромный мир, с тысячами, миллионами прекрасных людей, мелодий, красок. Что этот мир манил, звал, требовал дани: молодость не возвращается, и каждый прожитый день – часть отпущенного тебе короткого века. Для нее Вселенная замыкалась на одном человеке, и что толку от тысяч галактик, если все они – мертвые, холодные звезды. А та, единственно теплая голубая звезда, может быть, все-таки назло всему еще сверкнет из тумана.
Скольких спасло от гибели, беды, душевного надлома такое ожидание. Недоступное пониманию унылых скептиков, нищих, источенных, как старое корабельное дерево, душ. Человек, находящийся на грани отчаяния, не раз находил силы в чувстве, поднявшемся в эти мгновения из глубин, сверкнувшем ослепительно-ярко, как молния в ночи. Полузабытые ласки, блеск радуги на ресницах, теплота губ на рассвете, шелест колдовских слов под июльским ливнем, слезы, как удар ножа, и улыбка, как музыка. Тысячи граней Ее, трансформирующихся вдруг в отчаянную решимость выжить во что бы то ни стало, даже если летящая на тебя волна как приговор и человек кажется ничтожной песчинкой, которую через мгновение-другое сметет океан.
Но сдаться – значит погасить зовущий образ, отречься от него. А это невозможно, даже если ревет небо и разъяренный тайфун разметывает и моря, и тучи, и твердь. Человек должен выстоять. Не предать Ее веру в ожидание.
Если поражение неизбежно – это уже не его вина. Но тогда он чист перед ней: не сдался преждевременно, дошел до последней черты. Не все снова увидят родную гавань, но тот, кто возвратится, поборов ад, этим возвращением обязан не только шлюпке с поспешившего на помощь судна или случайной волне, швырнувшей его на берег. Он никогда не забудет, что собрало в кулак его волю в ту отчаянную минуту, когда все, казалось, рушилось безнадежно и окоченевшие руки отказывались двигаться.
К тому же моряки хорошо знают это, вернуться – это еще не значит встать в строй. Те, кого не дождались, сходят с круга на земле не реже, чем гибнут в море суда.
Ей, ждущей на берегу, бывает оскорбительно-тяжело, когда кто-то, двусмысленно скривив опытные губы, бросает слово «морячка». Кто-то когда-то не дождался. Другим платить за эти грехи, чаще всего существующие в воображении тех, кто к племени морячек не принадлежит, но грешит на берегу много и охотно.
История Бориса Корчилова продолжалась и после его гибели, – вспоминает Глеб Сергеевич Богацкий. – Через месяц мы получили письмо, адресованное Борису: « Как быстро ты обо всем забыл... Я не ожидала... Считай себя свободным... Верни мои письма...» Подпись: Неля.
Дело в том, что перед этим на Бориса Корчилова было наложено взыскание. Дело дошло до вопроса « или- или»: лейтенант не вернулся вовремя на судно, а проще говоря, прогулял в самоволке. Причина личная. Борис перед этим сделал предложение своей невесте, свадьба на носу, свидания, хлопоты мечты...
В обстановке строгой секретности мы не могли сообщить никому, что произошло на судне. Получили разрешение, открыли опечатанную тумбочку Бориса и отправили Неле ее письма, – Глеб Богацкий тяжело вздохнул. – Спустя три года я встретился с Нелей. Она работала врачом в военном госпитале, я проходил там курс лечения. 23 февраля за одним столом собрались врачи и моряки. Вдруг слово для тоста предоставили Неле Белоусовой. Я сразу вспомнил это имя. Она подняла бокал за всех, кто несет службу в море, сказала об их доблести и заслугах. Но в конце добавила: «Хотя есть и среди вас люди, не умеющие держать слово». Мне стало ясно, о чем она говорит. Обратился к присутствующему здесь командиру дивизии атомных стратегических подводных лодок контр- адмиралу В. С. Шаповалову: « Разрешите рассказать правду». И только спустя три года невеста узнала, что ее жених не изменял клятвам любви, не бросал ее, а погиб героем. Неля закрыла лицо, убежала, больше я ее не встречал.
В далёком полярном гарнизоне одна из улиц носит имя Бориса Корчилова. Между прочим, командир представлял лейтенанта к званию Героя Советского Союза. Начальство в Москве распорядилось иначе: «Аварийный случай… Обойдётся орденом».
















© Copyright: АлексейНиколаевич Крылов
Перейти на страницу автора

Версия для печати
 
Жанр произведения: Рассказ
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 209
Дата публикации: 24.01.18 в 19:03
 
 
Рецензии
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.Нет ни одного комментария для этого произведения.
 
   
   
© 2009-2018 Stihiya.org. Все права защищены.
Гражданско-поэтический портал.
Rambler's Top100